Кодекс смерти
Шрифт:
Полистал телефонную книгу. Кротоне… Не без труда отыскал телефон главы церковно-административного округа: «Prefettura la Chiesa della Crotone». Повезет — все станет на свои места. Во всяком случае, получит какой-то ответ. Он говорил долго и внятно. Почувствовал, что его поняли правильно и все, что можно, будет сделано. Повесил трубку, довольный разговором.
Спустившись к маленькой пристани, Фредрик присмотрел себе тенистый уголок подле одного сарая, сел там и надолго погрузился в размышления.
Шел третий час, когда он снова поднялся к площади. И сразу понял: что-то случилось. Площадь была почти пуста, в кафе синьора Ратти — ни души, хотя обычно в это время вовсю уписывали макароны. Он и сам настроился перекусить в ожидании часа, когда придет пора навестить Женевьеву.
Ему не понадобилось долго гадать, куда все подевались: на участке с развалинами собралась целая толпа, люди стояли вкруг, что-то молча рассматривая. Многие мужчины держали шляпу в руках, прижимая ее к груди.
Фредрик бегом поднялся туда. Пробиться через толпу было невозможно, и он взобрался на стену, чтобы увидеть, что происходит.
В центре круга лежал человек. Неподвижно. На спине. Глаза были широко открыты, одна рука сжимала лопаточку. Фредрик тотчас узнал его. Сторож, синьор Лоппо.
— Что случилось? — он схватил за руку синьора Карли, который представился ему в кафе.
— Это синьор Лоппо, — ответил тот со слезами на глазах. — Он мертв. Четверть часа назад его нашла синьора Нанфи, когда отправилась собирать целебные травы для своего мужа-ревматика. Увидела — лежит вот так, глядя в небо.
— Полиция? Врач? — Фредрик потряс Карли за плечо.
— Врач скоро будет. Il poliziotto Нурагус уже осмотрел беднягу Лоппо. Говорит, что о преступлении не может быть и речи, никаких повреждений не обнаружено.
Какая-то женщина, истерически рыдая, упала на колени возле покойника. Синьора Лоппо…
— У них четверо малых детей, — сказал Лоренцо Карли и отвернулся, вытирая слезы.
Фредрик сидел в своем номере. Здесь было прохладно и тихо. До четырех часов, когда назначена встреча, оставалось всего несколько минут. Он смотрел на свою тетрадь. Чистые листы. Он не продвинулся ни на шаг после того, как покинул место, где разыгралась трагедия.
Чистые листы. Почти чистые. На одной странице вверху были написаны три имени:
Марко Албелли.
Альдо Пугги.
Синьор Лоппо.
«Пифагорейцы», — подумал он. Почему-то имена трех покойников связывались в его мыслях с тем, что он читал утром. Когда сам Пифагор ушел из жизни, его школа оказалась причастной к разного рода раздорам, и многие члены ее погибли. Одних сожгли, других, говорит предание, поразила невидимая молния. Но кое-кто бежал и продолжал развивать мистическую часть философии Учителя.
Невидимая молния, поражающая людей?
Он застал Женевьеву, как было условлено, сидящей на скамейке в саду перед клиникой. Она бросилась ему на шею с таким жаром, что они упали и покатились по траве.
Потом они поднялись в ее комнату, где окна вскоре запотели от эманации страсти. Они были ненасытны, три года ожидания и желания наконец нашли свой выход, невысказанные мысли и слова обрели форму и смысл, и хмель был сладок, и казалось, ему не будет конца.
Они пели дуэтом в ванной, потом ели фрукты и пирожные, которые Женевьева принесла на расписных блюдах.
— Пока не встретила тебя, думала, что все норвежцы холодные и инертные, — поддразнила она Фредрика, запихивая ему виноградину в нос.
Он чихнул и ответил:
— Я думал, что французские девушки чванливые и спесивые, отбиваются от вежливых поклонников острыми каблуками.
Она расспрашивала его про Норвегию. Он рассказывал и объяснял, говорил про художника Мунка и писательницу Ундсет, про лов форели в тихих горных озерах, про медведей в глухих лесах у восточной границы, про запах и вкус норвежского выдержанного сыра и рыбы особого приготовления, про народные песни и сказки, про запрет подавать в воскресенье коньяк в ресторанах. Обстоятельно расписывал замечательные, легендарные достоинства «Кастрюльки», рассказывал о неизменно метких мудрых изречениях Тоба, о многочисленных уютных минутах после закрытия, когда партнеры наслаждались добрым вином за своим личным столиком возле кухни.
Он расспрашивал Женевьеву о ее вкусах, мечтах и увлечениях, как она росла в замке винодела под Сент-Эмильоном, о сокровенных тайнах винограда и беспощадном пере знатока человеческих страстей Оноре де Бальзака, о странных гипотезах Монтескье касательно особенностей климата, о революционных порывах рабочих «Рено» и о неискоренимой англофобии французов.
Затем они побродили в сумерках в саду, между кустами гибискуса и лианами бугенвиллеи, бродили молча, щека к щеке.
В восемь часов Женевьева должна была явиться к доктору Умбро для подробной беседы обо всем, до мельчайших подробностей, пережитом ею в связи с болезнью; доктор тщательно записывал ее рассказ. Эти беседы происходили по вечерам, они не входили в лечение, оно считалось практически завершенным, но ей предстояло отчитываться еще минимум неделю. Витолло Умбро был большим педантом.
Перед тем как расстаться, Женевьева захотела показать Фредрику музыкальный кабинет.
Они вошли в главное здание, поднялись наверх по широкой лестнице и очутились в коридоре, в конце которого Фредрик увидел дверь, украшенную изображением сатира, играющего на арфе. Женевьева подошла к этой двери и открыла ее.
На полу кабинета лежали мягкие ковры. Здесь не было ни одной прямой стены, сплошь выпуклости и ниши, а потолок напоминал волнующееся море. Кругом стояли удобные мягкие кресла. Вдоль стен на стеллажах помещались диковинные музыкальные инструменты.
Женевьева показывала и объясняла. Тут была древняя лира — хелис— с острова Крит, изобретенная, согласно преданию, богом Гермесом. Фредрик увидел тибетские трубы, греческую кифару,изготовленную около 700 года до нашей эры, египетский секем,флейты Пана и всякие другие флейты.
На одном стеллаже лежал инструмент, не похожий ни на что, виденное Фредриком ранее. Женевьева назвала его силоти объяснила, что теперь силотами не пользуются, хотя считается, что они местного происхождения. В них сочетались особенности струнных и духовых инструментов, и звук был совершенно особенный.