Чтение онлайн

– Мне нужен Малыгин, – сказал я. – Он проживает в этой квартире.

– В таком случае, – оживился мужчина, – вы пришли по адресу. Малыгин – это я. И в самом деле проживаю в этой квартире.

– Не то, – сквозь зубы произнес я. – Вы, батя, путаете. Здесь жил человек помоложе вас, по профессии анестезиолог.

– Так я и есть анестезиолог! – воскликнул мужчина и снял очки. – Бывший анестезиолог из двенадцатой горбольницы! А что касается молодости, то… – Он почесал затылок. – Возраст ведь определяется не по годам, а по состоянию духа и тела, так ведь, девушка?

И подмигнул Анне.

– Хватит разыгрывать перед нами комедию! – почти крикнул я, хотя где-то в глубине души зародилось подозрение, в здравом ли я уме. – В тот день, когда похоронили Милосердову, в этой квартире ночевал опасный преступник.

– Вы говорите, днем ночевал преступник? – переспросил мужчина.

Он просто смеялся надо мной. Мне пришлось потратить немало сил на то, чтобы успокоить себя. Анна старательно гладила меня по спине.

– Разрешите войти? – спросил я.

– Конечно! – охотно согласился седобородый и отошел в сторону, освобождая проход. – Сейчас я накормлю вас обедом!

Из прихожей я вошел в комнату. Ошибки быть не могло. Именно эта комната с тяжелыми шторами, книжными полками и картиной в дорогой раме на стене. Я повернулся к мужчине.

– Не надо никаких обедов! Ответьте только на один вопрос: кому вы давали ключи от этой квартиры?

– Никому.

– Но это же неправда!

– А вы, молодой человек, точно знаете, что такое правда? Или, быть может, ваша девушка знает?

– Покажите паспорт! – с последней надеждой попросил я.

– Конечно, конечно, – ответил седобородый, открыл дверцу встроенного шкафа, вынул оттуда коробку, а из нее – паспорт. – Прошу!

Я открыл паспорт на первой странице. Потом посмотрел на прописку. Сомнений быть не могло. Передо мной стоял законный хозяин квартиры.

– Ты знаешь, как Лешу по отчеству? – спросила Анна, когда мы вышли на улицу.

– Нет, – рассеянно ответил я. – А почему ты спрашиваешь?

– Это его отец, – уверенно сказала Анна.

Московский поезд отправлялся в пять часов с минутами. У нас оставалось еще немного времени, и мы с Анной ходили по магазинам. Я стоял у больших зеркал галантерейного отдела универмага. Меня толкали, я всем мешал, но, думая о своем бывшем друге, не замечал ни толпы, ни прилавков, ни тем более Анны, которая не сводила глаз с белых подвенечных платьев и никак не могла решить, какое же ей больше подойдет.

Я впервые был дома у Анны. Это уютное гнездышко прекрасно характеризовало хозяйку. Первое, что бросалось в глаза с порога, это широкая двуспальная кровать, которая, вопреки общепринятым нормам, стояла у большого, едва ли не на всю стену, окна.

– Я люблю свет, – пояснила Анна. – Люблю просыпаться от того, что солнце светит в глаза, и засыпать, когда еще светло.

Кроме света, Анна любила цветы – живые и бутафорные, любила высохшие колючие ветки, выгнутые в замысловатую форму стволы можжевельника, которые, если сбрызнуть их водой, источали чудесный запах, любила ракушки, красивые камни с вкрапинами мрамора, шторы из бамбуковых палочек, картины современных экспрессионистов и реалистов, свечи в фигурных подсвечниках и старые музыкальные инструменты – гитару, скрипку и арфу без струн. Всем этим милым хламом была заполнена ее огромная комната, где при желании можно было провести бал на пятьдесят персон.

– Интересно, – произнес я, медленно двигаясь по скрипучему паркетному полу, словно по залу музея, – сколько здесь побывало мужчин до меня?

– Сколько побывало – не помню. Но один и сейчас живет. – И она взяла с плоского системного блока компьютера непомерно толстого серого кота, который млел без признаков жизни и напоминал воротник от шубы. – Вот, знакомься, его зовут Варфоломей.

Кот лениво ударил меня мягкой лапой по уху, но я не стал с ним конфликтовать. Я смотрел на небольшую картину в темно-коричневой рамке, написанную маслом. Девушка зачесывала пышные пепельные волосы, слегка приподняв подбородок вверх, словно подставляла лицо солнечным лучам.

– Это она? – спросил я.

– Да, она. Подойди ближе, на раме внизу есть подпись: «Портрет Т. Васильевой».

– А где письмо, которое она якобы прислала в Кемерово из Москвы?

– Все здесь. В том числе и визитка художника… Сейчас покажу.

Она сняла с книжной полки томик словаря Даля, раскрыла его и протянула мне белый картонный квадратик.

– «Виртуозов Григорий Робертович, художник-авангардист», – прочел я. – Телефоны, адрес… Очень хорошо.

Анна заметила, что я погрустнел.

– Не знаю, насколько талантлив этот Виртуозов, – добавил я, – но мне кажется, что характер Васильевой он передал точно… Глупая мечтательница с чистой душой и порочным телом. Любовь для нее была единственным источником света, к которому она шла без оглядки всю свою короткую жизнь. А хитрые и умные дяди использовали ее в своих корыстных целях, а потом в довершение всего еще и убили…

– Не надо! – вдруг прервала меня Анна каким-то странным голосом.

Я повернулся к ней. Анна смотрела как будто сквозь меня. Глаза ее были широко раскрыты, руки нервно теребили белый подбородок Варфоломея. Я почувствовал, что Анну неудержимо тянет ко мне, и принял ее вместе с котом в свои объятия.

– Что с тобой?! – испугавшись, спросил я.

Ее плечи дрожали. Она прижималась ко мне с такой силой, словно хотела пройти сквозь запертую дверь.

– Мне показалось… мне показалось, что ты говоришь не о Васильевой.

– А о ком же?

– Обо мне.

Нефедов, когда я напрашивался на встречу с ним, обычно принимал меня в своем кабинете, а в худшем случае – где-нибудь на улице, в районе Лубянки. На этот раз, когда я позвонил ему на службу, он поинтересовался, откуда я звоню, уточнил адрес и пообещал заехать в течение дня.

Он появился на пороге квартиры в седьмом часу вечера с букетом белых гвоздик для Анны и литровой бутылкой «Абсолюта». Выглядел Валера, как всегда, прекрасно: безукоризненно причесан, гладко выбрит, в дорогом темно-синем костюме. Правда, заметно поправился. В сравнении со мной он выглядел как ходячий двустворчатый шкаф.

Пока Анна накрывала «поляну», Валера, как это я делал несколькими часами раньше, прохаживался по комнате, рассматривая экспонаты. У портрета Васильевой он задержался несколько дольше, чем у других картин, но ни о чем не спросил. И все-таки мне показалось, что ее лицо ему знакомо.