Чтение онлайн

Мои старания успехом не увенчались, потому что ответа не последовало. Она встала из-за пианино и примерно с полминуты смотрела на меня с тоской во взоре, совсем как Мона Лиза, до которой однажды поутру вдруг дошло, что ещё немного, и печали мира окончательно её доконают. В конце концов, когда я совсем уже было решил заполнить тишину рассуждениями о погоде, девица заговорила:

– Берти:

Впрочем, это была лишь искра, из которой никакого пламени не возгорелось. Её закупорило, и вновь наступила тишина.

– Берти:

Из второй попытки тоже ничего не вышло. Полный провал.

По правде говоря, я начал чувствовать себя неуютно. Однажды летом в Бринкли-корте наша беседа тоже напоминала разговор двух глухонемых, и мне пришлось изрядно попотеть, чтобы выкрутиться из дурацкого положения. Но тогда, если помните, мы находились в столовой среди океана холодных закусок, и я с блеском разряжал обстановку, подсовывая ей то варёное яйцо, то сырную палочку. В отсутствие продуктов нам оставалось лишь глазеть друг на друга, а это всегда выбивает из колеи, хуже не придумаешь.

Губы её разомкнулись. Сомневаться не приходилось, девицу вот-вот должно было прорвать. Несколько раз судорожно сглотнув, она, наконец-то, взялась за дело.

– Берти, я хотела тебя видеть: я попросила тебя прийти, потому что хотела тебе сказать: мне надо сообщить тебе: Берти, я расторгла помолвку с Огастесом.

– Да, знаю.

– Как? Ты уже слышал?

– Само собой. От Гусика.

– В таком случае ты не можешь не понимать, зачем я попросила тебя прийти. Я хотела тебе сказать:

– Да?

– Что я готова:

– Да?

– Сделать тебя счастливым.

Должно быть, с горлом у неё всё-таки было не в порядке, потому что она снова несколько раз судорожно сглотнула.

– Я буду твоей женой, Берти.

Можете не сомневаться, большинство парней на моём месте решили бы, что сопротивление бесполезно, махнули бы на всё рукой и покорились бы неизбежному, но я стиснул зубы и ринулся в бой. Сами понимаете, слишком многое было поставлено на карту, и я счёл бы себя последним тупицей, если б не использовал малейший шанс выбить блажь из головы взбалмошной особы женского пола.

– Очень благородно с твоей стороны, - вежливо сказал я.
– Я тронут, признателен, ну, и всё такое. Но хорошо ли ты подумала? Всё ли ты взвесила? Тебе не кажется, ты поступаешь немного жестоко по отношению к бедняге Гусику?

– Как! После того, что произошло сегодня вечером?

– Вот-вот. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Лично я в таких случаях, - надеюсь ты со мной согласишься, - считаю необходимым посоветоваться с человеком опытным, разбирающимся что к чему, прежде чем пускаться во всё тяжкие. Ведь не хочешь же ты в самом деле потом заламывать руки, повторяя сквозь слёзы: «О, если б я только знала!» По-моему, сначала надо обмозговать ситуацию. Если хочешь знать моё мнение, ты несправедлива к Гусику.

– Несправедлива? Когда я собственными глазами видела, как он:

– Да, но ты посмотри на это дело с другой стороны. Позволь мне объяснить:

– Никаких объяснений нет и быть не может. Хватит, Берти. Я не желаю больше говорить на эту тему. Я раз и навсегда вычеркнула Огастеса из своей жизни. Я смотрела на него сквозь золотистый туман своей любви и считала человеком безупречным. Сегодня же он показал себя тем, кем является на самом деле: настоящим сатиром.

– Вот тут-то ты и ошибаешься. Именно здесь ты допустила промашку. Я как раз хотел тебе сказать:

– Я не желаю больше говорить на эту тему.

– Но:

– Прошу тебя!

– Ох, ну хорошо.

Я сдался. Девице невозможно вдолбить в черепушку так называемое tout comprendre, c`est tout pardonner, если она не желает тебя выслушать.

Она печально опустила свою тыкву, само собой, чтобы спрятать набежавшую слезу, и наступил коротенький перерыв, в течение которого Медлин усердно промакивала глаза дамским платочком, а я сунул нос в горшочек potpourri, стоявший на пианино, и вдыхал соответствующие ароматы. Через некоторое время она вновь принялась сотрясать воздух.

– Бесполезно, Берти. Я, конечно, знаю, почему ты за него заступаешься. Ты великодушен и благороден, этого у тебя не отнять. Ты пойдёшь на что угодно, чтобы помочь своему другу, даже если это означает крушение всех твоих надежд. Но что бы ты ни говорил, я не изменю своего решения. С Огастесом покончено раз и навсегда. Теперь он останется лишь в моей памяти, и воспоминания о нём будут тускнеть в течение долгих лет, по мере того, как мы с тобой будем становиться всё ближе и ближе. Ты поможешь мне забыться и забыть. Рядом с тобой я найду в себе силы стряхнуть колдовские чары любви, навеянные Огастесом: и хватит об этом. А сейчас я пойду и расскажу обо всем папочке.

По правде говоря, у меня отвалилась нижняя челюсть. Я всё ещё видел физиономию старикашки Бассета, когда он услышал, что заполучит меня в племянники, и мне казалось, это будет явный перебор, если бедолаге, потрясённому до глубины души чудесным избавлением от опасности в последнюю минуту, вдруг сообщат, что я стану его зятем. Я не был в восторге от папаши Бассета, но мы, Вустеры, всегда славились своим гуманизмом.

– Святые угодники и их тётушка!
– воскликнул я.
– Не ходи!

– Но, Берти, я должна пойти. Папочке необходимо знать, что я выхожу за тебя замуж. Он считает, ровно через три недели состоится наша свадьба с Огастесом.

Я обдумал ситуацию. Само собой, ход её мысли был мне понятен. Дочка обязана держать отца в курсе последних событий. Она не может повести себя как ни в чем не бывало и тем самым заставить бедного старика нацепить фрак с цилиндром, а затем притащиться в церковь и узнать, что свадьбы не будет, но его забыли поставить об этом в известность.

– По крайней мере не говори ему ничего сегодня, - как можно убедительнее попросил я.
– Пусть немного опомнится. Бедняга только что испытал сильный шок.