Код Маннергейма
Шрифт:
Они разглядывали размытый бледно-розовый контур вокруг рваной раны, и древняя кожа пергамента в этом месте еще была влажной от пролитой почти две тысячи лет назад крови. Почему-то это не удивляло.
Николай вспомнил:
— По преданию, один из двенадцати — апостол Фома — был убит стрелой в паломническом путешествии в Индию.
— Подожди-ка, тут что-то еще… — Анна взяла из его рук не до конца развернутый пергамент.
На полированном нефритовом стержне оставался еще один виток. Свиток развернулся, и они увидели на желтоватой коже отпечаток человеческой руки, настолько четкий, что на подушечках пальцев легко различались линии папиллярного рисунка.
На ладони, ближе к запястью, кровавой розой проступал стигмат — рана от большого гвоздя, какими руки распятого прибивали к кресту. А ниже — черной тушью, каллиграфически правильными арамейскими буквами — надпись.
На этот раз не звучал голос, просто Анна и Николай понимали написанное, а как — Бог весть…
Просите, и дано будет вам, ищите и найдете, стучите, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.
Чуть касаясь пальцами контура ладони на пергаменте, Анна задумчиво спросила:
— Так, значит, Фома все-таки нашел Иисуса?
— Может быть. Но, похоже, знать нам этого — не дано. А может быть, Евангелие уже после гибели Фомы неведомыми путями попало к Христу.
— Да это, наверное, и не важно. Главное, вот он, отпечаток ладони Иисуса. — Анна говорила лихорадочно, в глазах плясали отблески костра. — Слушай, это же сенсация из сенсаций. Конечно, заставить людей в это поверить будет сложно, но ведь мы с тобой профессионалы и обязательно справимся. Этот пергамент может изменить мир.
— Нет, Анютка, это вряд ли, да и я думаю, что никто, кроме нас двоих, его в ближайшем будущем не увидит. Потому что не нам решать судьбу свитка, — сказал Николай, внимательно вглядываясь в ее лицо.
— Как не увидят, что ты говоришь?! Мы обязательно должны рассказать миру об этом Евангелии! Ведь сколько людей, узнав о его существовании, смогут поверить и стать лучше и счастливее. Ради того, чтобы оно стало известно, погиб мой дед — и, даже не говоря о прочем, только в память о нем, я обязана добиться публичной огласки. — Николай что-то попытался сказать, но она жестом остановила его и, почти высокомерно, закончила: — И я непременно сделаю это, с тобой или без тебя.
Освещенная отблесками огня она была прекрасна — одухотворенная и решительная, с лицом древней амазонки-воительницы, воплощение страсти и силы.
Анна по-своему оценила внимательный взгляд Николая и, крепко прижав к груди свиток, медленно, шаг за шагом, начала отступать от него, торопливо пытаясь что-то разглядеть на земле. Он отвернулся и пошел к костру, устало сел на ствол рухнувшей когда-то сосны и подбросил несколько сухих сучьев на тлеющие угли. Закашлялся от повалившего дыма и негромко сказал:
— Справа, у камня.
— Что? — вздрогнув, переспросила Анна.
— Я говорю: пистолет Монгрела справа от тебя, у камня. Ты ведь его пытаешься найти?
Она подошла к камню и подняла упавший в травяные заросли тяжелый пистолет. Кожу ладони как будто обожгло ребристой поверхностью рукоятки, и Анна безвольно опустилась на влажный от росы мох. Наваждение прошло, а минутой позже нахлынул стыд, такой безжалостный и горький, какой бывает только в детстве, и она расплакалась, громко всхлипывая и шмыгая покрасневшим носом. А когда Николай поднял ее, сжавшуюся в несчастный комочек у старого замшелого камня, она все прятала лицо, уткнувшись лбом ему в плечо, и повторяла:
— Прости меня, мне так стыдно.
Потом, тесно прижавшись друг к другу, они сидели у дотлевающих углей костра, и открытый винтовочный ящик стоял у их ног. На дне лежала аккуратно смазанная, в простых черных ножнах, сабля Маннергейма, поблескивая золотом и белой эмалью ордена Святого Георгия на эфесе, а рядом, завернутые в трогательную белую тряпицу, — четыре солдатских Георгиевских креста — полный кавалерский бант.
В отдельной ячейке покоился древний пергамент в футляре, а в другой — желтела кучка золотых червонцев с двуглавым орлом на реверсе, маленькая, тоже золотая, фигурка Будды и пригоршня драгоценных камней непривычной грубой огранки да еще перетянутая бечевкой пачка старых бумаг.
Искусно сработанная, плотно закупоривающаяся пулей крупнокалиберная гильза — по-солдатски простой почтовый ящик — хранила свернутое трубочкой письмо, написанное на двух языках — финском и русском.
«Дорогие наши друзья!
Мы — маршал Карл Густав Маннергейм и унтер-офицер Григорий Малоземов — обращаемся к вам с просьбой. Судьба сложилась так, что исполнить свой долг и вернуть находящееся здесь Евангелие туда, где ему надлежит быть, мы не смогли. Древний пергамент был украден из дворца Далай-ламы Потала, что в тибетской столице Лхаса. Возможно, вы уже успели понять, что священный свиток обладает удивительными свойствами. Все долгие годы, которые нам выпало быть его хранителями, мы пытались прояснить загадочную судьбу этой реликвии. Но увы! — наши усилия оказались напрасными. Мы уповаем на то, что вам удастся справиться с трудной задачей. Быть может, письма и документы, оставленные нами здесь, помогут вам в этом. Предприятие по возвращению священного свитка может быть непростым, поэтому передаем вам также попавшие к нам вместе с Евангелием тибетские ценности — их реализация и продажа принадлежащих нам золотых монет даст необходимые средства для его осуществления. Здесь же вы найдете мое георгиевское оружие и награды Григория, полученные за честную воинскую службу великой державе. Эти вещи должны навсегда остаться в России — может быть, по прошествии лет они смогут заинтересовать сотрудников какого-нибудь музея.
С благодарностью и любовью,
Костер догорел, на востоке, за высокими кронами островных сосен, уже рассветно алело небо, настала пора возвращаться — их ждали любимые люди и важные дела. Они погрузили ящик и тихо отчалили от Стеклянного.
Несколькими сильными гребками Николай вывел лодку из прибрежных камней на спокойную воду залива. Перед тем как нарушить трепетную тишину ревом мотора, он сказал:
— Знаешь, Анька, никто не смог причинить людям больше страданий, чем готовые осчастливить все человечество. Единственное исключение во всей мировой истории — Иисус, никого не убивший, напротив — сам принявший смерть. Видимо, существует непреложный закон: как только человек решил, что знает лучше другого, что этому другому нужно, — любовь в его душе оборачивается жаждой власти, пусть он сам того и не понимает. Вот так вот, Анютка. — Он вздохнул и улыбнулся, — Наивные мечты, конечно, но как было бы здорово, если бы миром правили те, кого эта власть тяготит…
Мощный движок бодро заурчал, а затем взвыл, повинуясь Николаю, резко выкрутившему ручку газа на румпеле. Лодка рванулась вперед, легко выходя на глиссирование, победно задрав серебристый нос. А за спинами возвращавшихся домой мужчины и женщины в пенном кильватерном следе искрились первые блики встающего солнца.
Наступало утро нового дня, летнего воскресенья два тысячелетия спустя от Рождества Христова.
Эпилог