Чтение онлайн

К Генке регулярно наведывались приятели из соседней деревни. Всякий раз он старательно корчил страшные рожи и вращал глазами, пытаясь мимикой сообщить им о захвате дома. Иншаалла, те не отличались большой сообразительностью, простодушно интересуясь, с чего это его так перекосило. Еще сторож придумал шитую белыми нитками историю о какой-то страдающей по нему девице, которой якобы нужно обязательно позвонить, и уговаривал Рамазана потихоньку принести ему мобильник.

Арсену все это окончательно надоело, и он посадил Генку под замок. В углу участка, за домом, в склоне холма находился небольшой железобетонный бункер с тяжелой металлической дверью — как объяснил будущий сиделец, это осталось в наследство от владельцев бывшего здесь когда-то финского хутора. Освобожденный от хозинвентаря бункер стал Генкиной темницей.

Теперь Рамазан, постоянно днем работавший на участке, изображал из себя гастарбайтера-сезонника. С ласковой улыбкой он объяснял всем интересующимся, что Генки нет, его хозяева по какой-то нужде вызвали в город. Появление наемного работника никого особо не удивило — на участке неподалеку трудилась целая бригада турок.

В канун выходных Генкин мобильный ожил. Пришлось извлекать сторожа из темницы. Чтобы он не сболтнул лишнего, Арсен одной рукой держал трубку у его рта, а другой сжимал пистолет, которым ритмично постукивал по упрямому Генкиному лбу.

Звонила хозяйка. Она предупредила, что приедет поздно вечером в пятницу, а муж, вынужденный задержаться в городе, — в субботу утром.

Генка вернулся в бункер, а Арсен занялся приготовлениями к появлению хозяйки.

К Эрмитажу Анна приехала пораньше — в половине десятого она уже бодро шагала по камням Дворцовой площади.

Накануне, договариваясь о встрече, она так и не смогла добиться от сотрудницы эрмитажной пресс-службы указаний, куда именно надо подойти. По словам слегка жеманной девушки, представившейся как «рыжая Настя в очках», она готова встретить Анну у любого подъезда, выходящего на Дворцовую площадь.

«Как придете, позвоните по внутреннему телефону. Я вас встречу и провожу к Михаилу Александровичу», — щебетала в трубку рыжая Настя.

У подъезда Анна обнаружила оживленную суету. Судя по всему, здесь выпускали наружу обалдевших от созерцания шедевров искусства иностранных туристов.

Их хищно поджидали уличные торговцы с устоявшимся набором сувениров «а-ля рюсс» — от черных военно-морских ушанок, нелепых в этот жаркий летний день, до вездесущих матрешек (теперь все больше почему-то с иконописным ликом Путина).

Торговцы неприязненно косились на Анну, и ей пришлось невежливо раздвигать их, чтобы пробраться к двери. Изрядно поношенный молодой человек лет сорока даже сообщил, не скрывая разочарования ее дремучестью, что вход для посетителей совсем с другой стороны, и уже собирался пуститься в длинные сентенции о том, какая сиволапость понаехала в культурную столицу, но Анна так выразительно на него посмотрела, что он молча посторонился, позволив ей протиснуться к вожделенному входу. Здесь тоже возникла заминка — из внутренних дверей, подскакивая по ступенькам мелким горохом, посыпались оживленно беседующие японцы, увешанные с ног до головы разнообразными техническими устройствами. В дверях наружных они столкнулись с вальяжной группой финских пенсионеров. В результате на некоторое время вход оказался заблокированным — раскрасневшиеся полные финны тяжело сопели, медленно поводя головами и пытаясь уследить за стремительно кланяющимися японцами. Наконец соединенными усилиями переводчиц затор ликвидировали, и Анне удалось проникнуть внутрь.

Кошмар! Такую сутолоку Анна видела только на столичном Казанском вокзале в летний пик железнодорожных перемещений. Правда, там национальный колорит был иным. Здесь же явно намечалось вавилонское столпотворение. С упорством ледоколов сквозь утомленные группки галдящих на всех языках туристов продирались взмыленные переводчицы, высоко поднимая над головами спасительные для их подопечных маячки разноцветных складных зонтов.

Одна из них во главе испуганной стайки пожилых итальянцев устремилась к выходу. Растерянную Анну прижали к деревянной конторке, за которой она обнаружила невозмутимую, как сфинкс, служащую Эрмитажа.

«Похоже, иначе здесь просто не выжить», — подумала Анна и попросила разрешения воспользоваться внутренним телефоном.

Та экономно кивнула, указывая на висящий на стене телефонный аппарат, вокруг которого — ну конечно же! — толпилось несколько человек.

В конце концов подошла ее очередь, и, как ни странно, «рыжая Настя» оказалась на месте. Прощебетав: «Это со мной», она затащила Анну в какой-то боковой зал и сложными переходами привела к огромной двери, украшенной позолоченной инкрустацией.

Анна постучала, потом еще раз — ощущение такое, словно колотишь по могильной плите. Тогда, решительно надавив на вычурную ручку, она потянула дверь на себя.

— Qu'est-ce que c'est на x**?.. — раздраженно произнес слегка гнусавый мужской голос.

Анна опешила. По правде говоря, ее смутила не столько неприветливая встреча, сколько очень странная лексическая конструкция.

Она робко выглянула из-за стоявшей у двери и перекрывавшей кабинет старинной китайской ширмы, расписанной красно-золотыми драконами. За огромным столом, с тумбами в виде львиных лап, в деревянном кресле с высокой готической спинкой восседал, иначе не скажешь, пожилой мужчина. На длинном, с горбинкой, носу чудом удерживалось пенсне в тонкой золотой оправе. Высокий, под горло, жилет открывал идеальный узел строгого галстука. Пиджак в чуть заметную темно-серую полоску (так и тянуло назвать его «визиткой») украшал воротник из черного бархата, а белая накрахмаленная рубашка, казалось, похрустывает при каждом движении благородной седой головы.

Картину дополняла аккуратно подстриженная бородка и черная трубка с длинным янтарным мундштуком, которым он сейчас нервно постукивал по столу, продолжая слушать своего собеседника. Телефон, кстати, оказался вполне современным — мобильным.

Всюду — на столе, стульях, подоконниках — громоздились альбомы с репродукциями и стопки книг. В дальнем углу возвышались кабинетные часы. Центром и украшением композиции служил огромный малахитовый камин.

Михаил Александрович Мардерфильд счел необходимым привстать, сделал округлый жест, приглашая ее проходить, и, завершая телефонный разговор, жестко резюмировал:

— Сударь, вынужден прервать ваши оправдания. Предупреждаю, что если до завтрашнего дня реставрационные работы не обретут наконец надлежащий характер, то, pardonnez-moi, я умываю руки, а вам предстоит rendez-vous с господином Пиотровским.

Он бросил мобильник и вопросительно взглянул на Анну, которая неуклюже топталась на пятачке перед столом:

— Добрый день, сударыня, чему обязан?..

При встречах с такими все еще изредка попадающимися в Петербурге личностями, культурная рафинированность которых просто ослепляла, она жутко смущалась, ощущая себя неумытой замарашкой.