Чтение онлайн

Стремясь помочь мне, российский консул Колоколов посоветовал оформить паспорт у фаньтая — чиновника, представлявшего в Кашгаре центральную власть. Как считал консул, две первые буквы моей фамилии прекрасно подходили в качестве китайского имени, и это могло иметь значение для разрешения вопроса. Очевидно, еще более веским аргументом послужили переданные фаньтаю сто рублей. Через два дня паспорт был готов. Теперь меня звали Ма-Та-Хан, что означало «Лошадь, скачущая через облака».

Меня уже ничто не задерживало в Кашгаре. Первым испытанием на нашем пути стал покоящийся на высоте четырех тысяч метров ледник Мужар. Я, как и прежде, занялся топографическими работами и метеорологическими измерениями и с помощью Малоземова производил фотографическую съемку горных красот. Наше путешествие осложняли начавшиеся в горах снегопады. Именно здесь я впервые ощутил, что полученный во время боев в Маньчжурии ревматизм обостряется, а состояние моего здоровья оставляет желать лучшего. Напрягая все силы, мы прошли почти семьсот верст по горным перевалам и через тридцать дней прибыли в Кульджу.

Кульджа — довольно большой, нерегулярно застроенный город с населением в полмиллиона человек. Проживают здесь в основном китайцы, но довольно большой процент составляют дунгане и тарачинцы, есть и кыргизы. Примечательны огромные, не мощенные, но чисто выметенные площади, на одной из которых стоит белокаменный яомынь — дворец фудутуна, наместника провинции. Также впечатлили даосские храмы устрашающих размеров, с многоярусными крышами высоко приподнятыми по углам, расписанные яркими красками. Перед храмами и внутри — огромные статуи Будды. Здесь, у величественных площадей, берут начало узкие улочки, хаотично переплетающиеся, застроенные лачугами. Остановились мы в небольшой гостинице, совмещающей в себе собственно гостиницу, харчевню и место петушиных боев по ночам. По-китайски это называется чофан.

Кроме официальной корреспонденции в Кульдже меня ожидало письмо, которое я читал с глубоким сердечным трепетом. Милая Екатерина писала мне о повседневной жизни Верного, о том, что papaболен и они с сестрой ухаживают за ним. Передавала поклоны от людей, с которыми мне довелось там встретиться и которых я успел уже позабыть. И лишь в самом конце письма она осторожно упомянула, что, совершая сейчас — из-за болезни отца гораздо реже, чем прежде, — верховые прогулки в горы, непременно заглядывает на маленький водопад и молится там, прося у Господа поддержки и помощи для меня во всех испытаниях, мне предназначенных.

Я читал эти выведенные аккуратным почерком строчки и вспоминал нашу короткую встречу. Прав верненский живописец — сердце ландскнехта разбито любовью.

В Кульдже я, наконец, встретился с ламой Агваном Доржиевым, который должен определить дальнейшие планы экспедиции — на это недвусмысленно указывали инструкции генерала Палицына. В одну из ночей в дверь комнаты, которую я занимал, постучался уже знакомый мне по совместному путешествию монах Су-ванг и пригласил следовать за ним. Стараясь не шуметь, мы покинули гостиницу и двинулись в глубь темных кривых переулков. Предпринятые меры предосторожности необходимы, — в последнее время я постоянно ощущал пристальное внимание китайских филеров, неотступно следовавших за мной. В лабиринте узких улиц монах отыскал нужный дувал, [7] и мы попали в просторный внутренний двор. Меня провели в помещение, которое тайно занимал Доржиев.

Мы сердечно поприветствовали друг друга. Лама предложил мне располагаться на коврах, устилавших небольшую комнату, и велел монахам приготовить чай. Он вежливо осведомился о нашем путешествии и моем самочувствии. Я поблагодарил его за заботу и, хотя по-прежнему испытывал сильные ревматические боли, предложил вести беседу о том, что ожидает в будущем мой отряд. Лама внимательно, как мне показалось — оценивающе, посмотрел на меня. В этом взгляде читалось что угодно, только не религиозное смирение.

Доржиев, несмотря на традиционные одежды — коричнево-красный балахон и желтую остроконечную шапку, — мало походил на тибетского священника. Это был человек средних лет довольно высокого роста и крепкого сложения. Умное волевое лицо и выразительные глаза красноречиво свидетельствовали, что мой собеседник, облаченный церковным саном, прежде всего — ловкий дипломат.

Он сообщил мне, что намеченный еще в Петербурге маршрут отряда придется изменить — необходимо углубиться в Центральный Китай и выйти к границе Внутренней Монголии, где рядом с небольшим городком Утай проживает сейчас в монастыре изгнанный англичанами повелитель Тибета Далай-лама. Мне предстоит встретиться с ним, и встреча эта должна состояться, в силу ряда серьезных причин, как можно скорее. О дальнейшем Доржиев предпочел не говорить и принялся церемонно предлагать мне чай с китайским печеньем и орехами. Я понял, что судьба нашей экспедиции еще до конца не решена.

Доржиев вновь заговорил о моем здоровье и попросил позволения осмотреть меня монаху — опытному лекарю, объяснив, что традиционно в тибетских монастырях существуют две группы послушников: одни практикуются в изучении священных книг, а другие с упорством осваивают своеобразную тибетскую медицину. Тут же появился невысокий сухощавый пожилой монах, который долго меня осматривал. Самого процесса лечения я не помню: перед тем как заняться этим, лекарь надавливаниями пальцев усыпил меня. Проснулся я на рассвете, и прежний послушник грязными проулками вывел меня к гостинице. К великому удивлению и радости, я перестал ощущать мучительную ноющую боль в суставах и чувствовал себя превосходно.

Через день мы выступили в новый поход. Отряд миновал города и селения густонаселенного Центрального Китая, останавливаясь лишь для ночлега. Великая Китайская стена не произвела на меня особенного впечатления — старинный глиняный вал с редкими полуразрушенными башнями и воротами. Повсюду нас сопровождали: иногда дело ограничивалось парочкой филеров, а временами по пятам следовал целый китайский кавалерийский эскадрон. Переправившись через широкую Хуанхэ — Желтую реку, мы вышли к городу Ланчжоу. Здесь мне вновь предстояло расстаться на время со спутниками и в сопровождении ламы Доржиева направиться в Утай.

По истечении пяти дней путешествия мы достигли монастыря.

«На следующий день Далай-лама принял меня…. В маленькой комнате у дальней стены имелось возвышение, покрытое коврами, и там, в кресле, похожем на трон, сидел Далай-лама. Ему было лет тридцать. Свободный, спадающий складками красный халат, под ним желтое шелковое одеяние, видны рукава с голубыми обшлагами. Под ногами у Далай-ламы была низкая широкая скамеечка. На стенах сутры — развернутые из свитков живописные картины. Рядом с возвышением, по обе стороны от трона, стояли, склонив головы, два безоружных человека в светло-коричневых одеяниях — пожилые тибетцы с грубыми чертами лица.

На мой низкий поклон Далай-лама ответил легким кивком. Он спросил меня, из какой страны я приехал, сколько мне лет и по какой дороге прибыл. После небольшой паузы Далай-лама поинтересовался, не передавал ли Его Величество Император России какое-либо сообщение для него. С явной заинтересованностью он ожидал перевода моих слов. Я сказал, что, к сожалению, перед отъездом у меня не было возможности нанести визит императору. Далай-лама подал знак, и в комнату тут же принесли кусок красивого белого шелка, на котором были тибетские письмена. Он попросил меня вручить этот подарок царю. Когда я спросил, не передаст ли Его святейшество какое-либо устное послание помимо этого подарка, Далай-лама поинтересовался моим титулом. Услышав, что я барон и собираюсь назавтра покинуть монастырь, он попросил меня задержаться еще на один день — к нему должны поступить некоторые сведения, и, возможно, он попросит меня об услуге.