Чтение онлайн

– Я могу объяснить значение слова «палладисты», – вызвался Мжельский. – Это производное от слова «палладиум», – продолжал он, не замечая, что Ивану Дмитриевичу не понравилась его инициатива. – Последнее в древности обозначало охраняющую город вооруженную статую божества, чаще всего Афины Паллады с копьем. В современных европейских языках за ним усвоилось значение какой-то высшей святыни, обеспечивающей безопасность тех, кто ее чтит. Например, Карамзин пишет: «Самодержавие – палладиум России». Палладисты, соответственно, – страстные почитатели чего-то или кого-то, на чью защиту они полагаются.

– Если вы все и так знаете, не стоит, может быть, продолжать? – спросил Иван Дмитриевич. – Я вижу, вам неинтересно, раз вы меня перебиваете.

– Он больше не будет, – пообещал Сафронов таким тоном, словно уже убил Мжельского и докладывает о расправе с негодяем, который замолчал навеки.

Где– то здесь или несколькими страницами раньше Сафронов поместил очередную вырезку из газеты «Азия» за 1914 год.

Из записок Солодовникова

Столица Халха-Монголии, Урга, раскинулась в долине реки Толы, на другом берегу которой вздымаются кряжи священной горы Богдо-ул. Этот последний отрог Хэнтейской гряды является общенациональным палладиумом, среди прочего защищающим город и от песчаных ветров из Гоби. Наряду с ним, но, разумеется, не соперничая с его лесистой громадой, над Ургой царят три ориентира: башнеобразный, с навершием в китайском стиле, храм Мижид Жанрайсиг, то есть Авалокитешвары Великомилосердного, в монастыре Гандан-Тэгчинлин; Златоверхий дворец Богдо-гэгэна Восьмого и обитый листовой медью купол Майдари-сум – соборного храма в честь будды Майдари, чтимого в качестве грядущего мессии. Вокруг лежит беспорядочное скопище юрт, изб, глиняных фанз, бревенчатых зимников бурятского типа, больших и малых кумирен, субурганов и прочего. Все это перемежается огородами местных китайцев, загонами для скота, дворами и двориками. Воздух пропитан миазмами боен, улицы завалены навозом. Всюду мелькают яркие одеяния лам и кипит торговля.

Столица Халхи представляет собой ни с чем не сравнимое и едва ли еще где-нибудь в мире существующее соединение монастыря и торжища, кочевья и богословской академии, современности и не просто средневековья, но самой темной архаики, таинственно примиренной с учением о восьмичленном пути и четырех благородных истинах. Европейцы называют этот город Ургой, но в действительности он имеет множество более или менее равноправных имен и, следовательно, по сути своей остаегся безымянным. Никакое единственное сочетание звуков не исчерпывает скрытый в нем смысл и не привязывает его к этой земле птиц и кочевников. Хотя Ургу почтительно именуют «Северной Лхасой», ее облик и характер это выражает немногим точнее, чем титул «Северная Венеция» применительно к Санкт-Петербургу. Зато с Петербургом ее объединяет не только их мнимая вторичность по отношению к настоящим Венеции и Лхасе. Помимо того, что три первые буквы в слове «Урга» являются тремя последними в слове «Петербург», эти две столицы роднит еще и странное созвучие предсказанных им судеб. Как известно, Петербургу суждено «быть пусту» и погрузиться на дно морское; точно так же есть пророчество, что и Урга, поглощенная степью, когда-нибудь исчезнет с лица земли, не оставив после себя ни одного из своих имен.

Горничная Наталья сидела в кухне, держа на коленях здоровенного кота с порванным в чердачных баталиях ухом. Она оказалась девицей толковой, но сказала не более того, что уже известно было от Будягина: после отъезда барыни ходила на рынок, вернулась, нашла барина мертвым и побежала в полицию.

– Кто у них бывал в последнее время? – Иван Дмитриевич решил для начала очертить круг хотя бы семейных знакомств.

– На днях Иван Сергеевич заезжал. Петр Францевич с Еленой Карловной…

– Стоп! У Ивана Сергеевича как фамилия?

– Тургенев. Тоже писатель.

– А Петр Францевич? Елена Карловна?

– Это муж и жена Довгайло. Он профессор в университете, приятель Николая Евгеньевича. У них квартира тут недалеко, в Караванной же. Чей дом, не знаю, но внизу табачная лавка. На вывеске амуры сигарки курят.

– А Зайцев Алексей Афанасьевич не бывал?

– Про такого не слыхала.

– Ладно. Еще кто?

– Зиночка с мужем. Это его, – кивнула Наталья в сторону кабинета, – племянница. Сирота, с четырнадцати лет при нем жила, а зимой вышла замуж за студента. Фамилия – Рогов, живут на Кирочной, в номерах Миллера. Я за ними соседскую горничную послала, должны скоро быть.

– Иван Дмитриевич! – заглядывая в кухню, позвал Гайпель. – Пойдемте-ка, я вам кое-что покажу.

Прошли в конец коридора, там Гайпель указал на дверь, предупредив, что заперто, смотреть нужно в замочную скважину. Иван Дмитриевич поворчал, но послушался.

Комната была освещена солнцем, пылинки плясали в лучах. За их радужным кордебалетом он не сразу разглядел у окна тонконогий столик, на каких ставят кадки с пальмами, а на столике – человеческий череп со спиленным теменем. Что это не муляж, доказывал застывший в носовом провале знакомый иероглиф, чей смысл – презрение ко всему тому мягкому, теплому и, в сущности, совершенно лишнему, что мешает проявиться истинным формам бытия.

– Открой, милая, – обратился Иван Дмитриевич к притихшей Наталье.

– Не могу, – заявила она. – Ключа нет.

– Кто же здесь убирает?

– Сама барыня. Это ее кабинет.

– И чем она занимается у себя в кабинете?

– На счетах считает.

– Что считает?

– Сколько за квартиру отдать, сколько с Килина получить и тому подобное.

– Кто такой Килин?

– Издатель Николая Евгеньевича.

– Понятно. Еще что она тут делает?

– Пишет.

– Что пишет?

– Что считает, то и пишет.

– А череп ей зачем?

Наталья молча повела плечом, затрудняясь увязать его с приходно-расходной книгой и статьями семейного бюджета. Пришлось повторить вопрос другим тоном, тогда лишь было отвечено, что барыня, если на картах гадает, ставит в этот череп зажженную свечу.

– Только на картах? – спросил Иван Дмитриевич.

– Не только.

– И кому она ворожит?

– Сама себе… Ну, – добавила Наталья под его испытующим взглядом, – барыни иногда приходят, которые интересуются.

– А вот и она сама, – сказал Гайпель, оборачиваясь на донесшийся из прихожей набатный звон дверного колокольчика.

– Нет, она бы так не звонила, – возразила Наталья. – Это Зиночка.

– Пускай пройдет к покойному, потом приведешь ее ко мне, -распорядился Иван Дмитриевич. – Если муж с ней, его тоже. Мы пока в кухне посидим.

Вернулись в кухню. Там он хищно покружил между столами, наконец сложил крылья и напал на свежий ситник, ветчину, чухонское масло. Гайпель смотрел на него с осуждением и, когда ему было сказано, чтобы присоединялся, надменно покачал головой.

– Ты что-нибудь знаешь про Бафомета? – с набитым ртом спросил Иван Дмитриевич. – Можешь сказать, чем он отличается от дьявола?

– Это одно из его имен, вот и все. А почему вы спрашиваете? Что-то я не замечал за вами интереса к подобным материям.

– Где ж тебе заметить! Вы вон с Будягиным револьвер на полу не заметили.

– Нет, серьезно. Откуда вам известно про Бафомета?

– А тебе?

– Как-никак я почти два года в университете проучился.

– Кстати, не знал там профессора Довгайло Петра Францевича? Горничная говорит, покойный с ним приятельствовал.