Чтение онлайн

– Дура. Дурища! Стоит нам только собраться втроем, – бросил Эдгар сестре, – как тут же появляется этот запах. Если это и разрытая земля, то разрыта она червями. Мерзость, вот что это. Мерзость! Но ты не желаешь признать очевидное: исходит она вот от этой самой негритянки!

Эдгар снова обвинительным жестом направил указательный палец на Маму Венеру, которая стояла теперь на нижней ступеньке лестницы; Розали – почти что бок о бок с ней. Элайза спустилась так, что ее лицо было теперь вровень с большим канделябром, и я различала на нем каждую черточку. Ее лицо выражало сочувствие и сострадание, словно передразнивая черную Мадонну. Еще ниже она качнулась, ближе к Эдгару. Поддастся ли она материнскому порыву и притронется к нему? Если да, то что он почувствует?

…Материнский порыв? Вряд ли она его испытывала. С момента появления Элайза Арнолд не удостоила дочь ни единым взглядом, ни разу к ней не обратилась – словно и не замечала ее присутствия. Даже когда заговорила сама девочка:

– Милый мой Эдгар, – выглянула она из-за спины Мамы Венеры, – я ведь здесь провела целую уйму времени, правда?

– Что верно, то верно, – отозвался Эдгар, – вопреки всякому здравому смыслу.

– Тогда уж поверь мне, пожалуйста, этот запах… а я его тоже чувствую, да… он исходит вовсе не от Мамы, а…

– А откуда? Говори!

Глаза Розали налились слезами, они заблестели алмазами в лучах лампы, которую она высоко держала в дрожавшей руке.

– Эдди, – запинаясь, проговорила она, – этот запах… прости меня, но я должна сказать, должна… этот запах появляется только вместе с тобой.

Услышав это, Эдгар ощерился, как зашипевший при встрече с собакой кот, и расхохотался хохотом умалишенного:

– Обо мне говорят кое-что и похуже, ma soeur [54] .

– И тебе еще хуже придется, коли с кривой дорожки не сойдешь, – не вытерпела Мама Венера, до сих пор старавшаяся придержать язык.

Не исключено, правда, что ей не терпелось переменить тему разговора: она вовсе не желала долгих пререканий брата и сестры о запахах. В конце концов, кому, как не ей, было лучше знать, кто источал смрад (что было известно и мне). Виновница стояла тут же, глядя на нас сверху вниз.

– Помолчи, черномазая, – бросил Эдгар Маме Венере.

– Эдди, не надо! – взмолилась Розали.

Эдгар вскочил. Казалось, вот-вот он ринется прочь. Вниз по лестнице и вон из дома. Однако почему-то (почему – мне, конечно же, было невдомек) он был нам необходим, и Мама Венера обратилась к Элайзе Арнолд:

– Поговори с ним. Поговори с мальчиком.

Розали и Эдгар тотчас повернулись ко мне, думая, что предложение адресовано мне. Черная вуаль тоже смотрела на меня. Теперь стало понятно: я должна говорить – говорить что угодно, чтобы под прикрытием моих речей Элайза могла творить свои темные дела.

Я затараторила по-французски. Не можем ли мы как-то поладить, отбросить все обвинения – и прочая, и прочая? Между тем Элайза придвинулась почти вплотную к Эдгару и, наклонившись, принялась что-то нашептывать ему на ухо. У меня сердце разрывалось от жалости к юноше. Он весь скрючился от холода, в облаке нестерпимого смрада. Но я ни на секунду не умолкала – и могла бы даже пропеть «Марсельезу», – Эдгар все равно не слышал ни одного моего слова.

Что же внушала ему его мать – его muse malade? Не знаю. Говорила она только шепотом – и шепот этот не достигал ничьего слуха, кроме слуха Эдгара По.

Но что бы там ни нашептывала Элайза Арнолд, слова ее возымели эффект. Эдгар выглядел ошеломленным и беспрестанно кивал в знак согласия. Мы склонили его на свою сторону, хотя и непостижимым образом, подло, через махинации его покойной матушки.

Что до самой Элайзы Арнолд, то… Она согнулась, намереваясь переступить перила. Ее губы болезненно кривились – по ее мнению, в улыбке. Она смотрела прямо на меня, зная, что я всячески старалась отвести от нее глаза, чтобы не казаться ее детям уже окончательно спятившей с ума. Но оторвать от нее взгляд мне было не под силу, и я с отвращением видела, как Элайза Арнолд, раскорячив тощие ноги, покачивала тазом по направлению ко мне, вновь демонстрируя свои увядшие прелести. Она казалась синей от холода. И расслабленной, да – но все же не настолько, чтобы я не могла ухватить ее суть: нечто среднее между шлюхой и tragédienne [55] .

Я обрушила на нее ругательства:

– Abhorrée! Démon! [56]

Эдгар взглянул на меня. Он, несомненно, решил, что я вступилась за него и налетела на Маму Венеру. Мне кое-как удалось вывернуться из затруднения фразой на языке, к которому он был неравнодушен. Я воззвала к его долготерпению. Сказала, что нам предстоит свершить деяние. «Деяние Господа», добавила я. Что побудило меня это ляпнуть – не знаю. Где тут нашлось место Господу? Но слово не воробей, и тут…

Элайза Арнолд, откинув голову назад, разразилась смехом. От ледяного дуновения – ее выдоха, не иначе – зазвенели хрустальные подвески канделябра. Мне подумалось, что актриса выдала тем самым свое присутствие. Отлично, мелькнуло у меня в голове, пусть у Эдгара откроются глаза, пусть он увидит воочию, кто перед ним. О, какие горькие терзания за этим последуют!.. Mais non [57] . Я сразу же пожалела о своем желании: нельзя никоим образом посвящать в столь мрачные тайны ни Эдгара, ни Розали. (Бремени иных загробных тайн простому смертному не выдержать.)

Сама я изо всех сил старалась пренебречь устроенным Элайзой представлением. Это было не так уж трудно – освещение оставалось неярким, и Элайза не отваживалась разбушеваться перед нами на всю катушку. Аромат тухлятины еще можно было терпеть, пока она не извлекала из ночи дополнительной для него крепости – будь то влага, воздействие луны или что другое.

Я обернулась наконец к Маме Венере. Судя по наклону вуали, она наблюдала за Элайзой, выжидая. Я решила привлечь ее внимание, слегка кашлянув, и направила к обратившейся в мою сторону вуали вопрос без слов: нельзя ли приступить к задуманному – и тем скорее с этим покончить?