Клятва
Шрифт:
— Ты что, куришь? — удивился Егерь.
— Видимо, что так…
«Черт теперь поймет, что делать….» — думал кавказец, рассматривая старенький пистолет АПС, иссеченный царапинами и сколами — пистолет прошел через многое.
Молчание продлилось еще минут десять и, правды сказать, всем немного полегчало.
— Сделаем так, — перевозчик наконец поднялся со скамьи, вплотную приблизившись к Соловьеву, — Понаблюдаешь за ним ещё немного. Будет беситься — убью, нет — заберу, ясно?
— Ясно… — вздохнул врач.
Егерь поставил оружие на предохранитель, после убрал в кобуру.
Хлопнул дверью и вскоре скрылся. Вдали, за косыми крышами пункта, змеей извиваясь, вспыхнула молния, рассыпавшись кучей белых лезвий. Затем, Раскатился гром и окна страшно задрожали, грозясь вот-вот лопнуть.
Доктор впился глазами в дверную ручку, пытаясь усмотреть на ней каждый скол, каждую царапинку. Сигаретный дым тихо расходился по узкому коридору.
Он стоял так, пока, наконец, огонь не добрался до фильтра.
Едва доктор не перешагнул порог своей комнаты, как вновь услышал крик. А потом ещё. И ещё.
4
Следующие несколько долгих дней в больнице стали для пациента последними — Даня, на удивление, почти вылечился: ужасные раны на руке идеально затянулись, тело почти не болело, с лица словно стерли почти все ссадины и царапины, оставив только один шрам, в три полосы — он тянулся почти от самых уголков губ и до поблекшего глаза. Но, как известно, шрамы украшают мужчину. Сам же глаз уже утратил всякую способность видеть, а потому был скрыт за повязкой. Теперь, Даня напоминал больше незадачливого пирата, нежели солдата. Но в оставшемся глазу горела животная ярость. За все те мгновения, когда он приходил в сознание, он проклинал Егеря в случившемся. Все полу бредовые кошмары, что преследовали Даню, были пропитаны недавними событиями. Одна, всего одна мысль не давала новобранцу спокойствия: как Егерь это допустил? Единственным желанием юноши было вскрыть глотку этому самонадеянному ублюдку, что допустил смерть всего отряда, Артёма…
— Ублюдок, — прошипел солдат, когда пришел в себя. Его не смутило, что рядом стоял Соловьев.
— Это ты мне, Данил?
— А? Нет. Не вам…
Ему предстояло многое осмыслить.
Спустя несколько часов он впервые поднялся и, на удивление престарелого врача, довольно быстро вернулся в жизнь. Впервые за столько мучительных дней ему удалось нормально поесть. Пусть это и был самый паршивый, наполовину опустошенный сухпаёк, парень не возражал, хотя, кажется, жрать захотелось ещё больше.
Доедая банку тушенки, он все еще с недоумением поглядывал то на врача, то на себя. Было что-то во всем что-то подозрительное, иллюзорное и ускользающее из-под пальцев. Будто он так и не вышел из своих кошмаров. Сердце стучало, руки нервно дергались, не позволяя удержать мясо в ложке. Юнец то и дело ощупывал повязку, не веря, что действительно утратил половину зрения. Несколько раз даже пытался приподнять черную повязку, но, поймав на себе суровый взгляд врача, прекратил попытки. Наконец, закончив трапезу, обратился к Соловьеву:
— Это же всё… правда? — голос дрожал, выжившвший то и дело нервно глотал воздух.
— Да, все правда. Повезло, что мы тебя вытащили, — мрачно ответил доктор, перебирая в руках старенькие, запыленные временем очки.
— Мы? — спросил Даня, но тут же одернулся.
«Все передохли из-за него… Даже дядя… А он считал этого мудака своим другом… — нахмурился юнец, но ничего не сказал. — Нужно идти в казармы, там все переварю.»
— В общем, спасибо вам за все… Мне надо идти.
— Стоять, — старичок крепко вцепился в плечо мальчишке. — Ты уж прости, но пока тебе никуда нельзя.
— Это ещё почему?
— А потому, — врач вздохнул, постепенно разжимая пальцы, — что ты подцепил болячку. Очень скверную болячку.
— Что…
— Не перебивай старших. — спокойно, но с предельной серьезностью ответил врач. — Вирус, хворь, порчу, называй как хочешь. По-хорошему, ты сейчас должен лежать со своими товарищами глубоко под землей. Но, божьим чудом или дьявольским промыслом, ты выжил, заплатив всего лишь глазом.
Даня недоумевал.
— Так вышло, что все полегли и остался ты да Егерь, — продолжил Док. — Тебя забила лихорадка, а потому ему пришлось тащить тебя на себе, до самого пункта. Мало того, он ещё и обеспечил твоё лечение: притащил ворох лекарств, без которых бы ты… — врач провел пальцем по горлу. — А ты жив-здоров. Только вот болен.
Парень еще раз недоверчиво посмотрел на врача, вдохнул неприятный, больничный запах фенола. Поморщился.
В голове шуршали обрывки мыслей, эмоции сменялись одна на другую ежесекундно, а предметы вокруг да и сам Соловьев расплывались и снова обретали черты.
— Ты слишком быстро восстановился, — хмыкнул врач, — но эмоционально нестабилен. Упаси Бог если ты — переносчик. Тогда весь пункт превратится в это нечто, чем стал Чеснок.
— А что с ним?! — Даня вскочил с кровати. Но тут же остыл.
Пролетел ещё час, пока Соловьев объяснял Данилу происходящее. Казалось, что тот, будто потерял дар речи: он лишь молча сверлил глазом врача, отчего Соловьеву становилось не по себе.
Но ситуация и правда была хуже некуда: Рубахин, узнав о ситуации с оборотнем за воротами, приказал избавиться от парнишки. Это жёсткое решение было совершенно оправдано: держать зараженного неизвестной инфекцией солдата внутри пункта было слишком рискованно и опасно. Поэтому, Егерь последние несколько дней только и делал, что пытался отговорить Генерала.
— Я все понимаю, но это мой пацан. — сквозь зубы говорил кавказец… — Не надо крови, он и так с того света вернулся божьим чудом вернулся.
— Егерь, — совершенно спокойным, лишенным любой эмоции голосом отвечал Рубахин. — он заражен хворью. Уже мог заразить нашего врача. Мог заразить тебя. Нельзя дать этой заразе ходу, иначе весь пункт загнется.
С очередной сигареты слетал пепел, постепенно рассыпаясь по пепельнице.
— К тому же, Егерь, ты сам его чуть не прикончил. Противоречишь сам себе.