Чтение онлайн

Следовательно, понимай: раз ты без бородавки — то более низкого, более простого рода...

Где мне сравниться с Трибамбисом: он живет, как король, а я так и остался нищим. Известно, все это добро не с зарплаты, но если человека сильно влечет высокий прожиточный уровень, он может добиться и более солидных результатов. Ведь Трибамбис для повышения своего благосостояния всего только скромно заменял этикетки с сортами и категориями мяса и оставался чистым как его белоснежный халат. И вдруг на тебе — даже в партию надумал!

Никогда раньше я не интересовался партийными делами, а теперь они меня не на шутку озаботили: ведь я хорошо знаю свою жену! Она до тех пор будет болтать, до тех пор будет грызть, упрекать меня за беспартийность, пока не покажется на горизонте новая мода или я наконец не взбунтуюсь против ее деспотизма.

Углубляясь в дело, я случайно услышал, что в старые времена Трибамбис вокруг алтаря топтался, стало быть, пономарил. Потом еще: не вовремя в нем патриотизм взыграл — в первые дни войны гитлеровский флаг вывесил... Чего доброго, он, жулик, и теперь всевозможных буржуазных предрассудков не преодолел, а в партию лезет! Опираясь на это, я и попытался отразить нападение жены.

— Не примут Трибамбиса, — сказал я. — Запачканный он.

Однако жена в твердости своих убеждений была непоколебима.

— А почему не примут? Разве он не растущий работник, не интеллигент, не соблюдает приличий, разве не предан делу?

Из опыта я знаю, что с женщинами, в особенности с собственной женой, спорить безнадежно, поэтому только уступчиво посомневался:

— Да кто знает, предан ли Трибамбис делу?..

— Не трезвонь, детка! Вон Пучка вступил и повышение получил! А ведь он два раза в вытрезвиловке спал.

Я промолчал. Откуда я мог знать, случайно ли Пучка напился, или он старый алкоголик?

А встретил Трибамбиса — так тот, паразит, сам похвалился: идейный уровень, мол, космически возрос, не могу больше без партии: о коммунизме даже в праздники, не только в рабочее время думаю...

Вот и пойми ты, человече, людей!

А Трибамбис неуклонно шагал к цели.

Подготовку к решающему повороту он начал с брюха, т. е. со своего меню, которое в жизни Трибамбиса во все времена занимало первое место. Узнал я об этом, когда жена мне, вовсе не переносящему жирного, демонстративно поставила на стол вареное сало. На мое изумление она ответствовала:

— Господин Трибамбис теперь это любит.

И я узнал, что мой начальник (он был такой чахлый, что и ворона не наклевалась бы досыта), желая пополнеть и тем самым приобрести более солидный вид, коренным образом отменил вегетарианское меню и бросил лозунг: «Все из бекона!» Это важный перелом в питании он в шутку называл «кандидатским стажем».

На этом пункте Трибамбис, разумеется, не остановился, он совершенствовал свою личность всесторонне, от самых кончиков ногтей. Повязал не черный, а красный галстук (жена мне тоже такой купила), подписался на ежедневную газету (жена для меня тоже заказала), прекратил насмешки над профсоюзами. На одном собрании он даже подчеркнул: «Кто не платит профсоюзных взносов, тот подрывает основы профсоюза», и ему аплодировал сам представитель совета профсоюзов.

С женой под руку Трибамбис показывался, бывало, только на улице, да и то редко, а дома гонял ее по мере своих сил. А теперь приходилось видеть небывалую картину: затолкав ее в «Волгу», учил, как надо элегантно сидеть — готовил к коммунистическому будущему. Увидев это, моя половина изумилась: «Дуреха! Чего же тут не уметь? Зад — в дверь, плечи вверх, повернись профилем к переднему стеклу, вот тебе и поза! Сама видела, жена управляющего трестом так сидит!»

Очень теперь стал уважать себя Трибамбис: иногда автобусом ездил только для того, чтобы старикам и красивым женщинам место уступить и этим обратить на себя общее внимание. А когда умер отец, воздвиг надгробие и свое имя на нем выбил огромными буквами: «Глубоко скорбящий СЫН ТРИБАМБИС».

Стало быть, Трибамбис яростно вцепился в этикет. В туалет — с бутылкой одеколона, с мыльцем; бороду два раза на день бреет. Купив мороженое, забегает в подворотню, там вылизывает и только тогда показывается на людях. Словом, он, будто старая дева, стал так ошалело наряжаться и приукрашиваться, что даже я разгуливал с покрашенными усами — дело в том, что он окрасил волосы в седой цвет, а я был лыс.

А уж осторожен стал! На улице даже со своим бывшим настоятелем перестал здороваться — не дай бог чья-нибудь чужая тень затемнит его непорочность. Идя в кино или беря книгу в руки, всегда сперва проверял, не был ли фильм раскритикован, нет ли в книге недостатков. Жена у меня тоже однажды выдернула книгу из рук, весьма подозрительно осмотрела и только потом смягчилась:

— Ничего, эту можно. Такую и господин Трибамбис читает.

Я, забывшись, заметил:

— Ты хоть его господином не называй. Человек ведь уже почти партийный.

— А для меня он — господин! По-господски живет, и господин! — объяснила супруга. Его управляющим треста назначат, а ты как был варваром, так и останешься.

Поистине, трудно варвара цивилизовать, а вот господин Трибамбис уже заранее стал жить по моральному кодексу образцового гражданина: даже мясные этикетки с сортами и категориями больше не заменял. И все же я от жены узнал, что, собираясь в партию, он ощущает сильную дрожь в поджилках.

— А если власть переменится? — крикнул он как-то во сне и продрожал этак до самого утра.

Однако, оказывается, насчет власти господин Трибамбис переживал совершенно напрасно. Власти никакая опасность не угрожала.

В один прекрасный день, когда Трибамбис заболел и не пришел на работу, жена подала мне обычный обед, не по-трибамбишски — такой, что мы ели когда-то, в начале совместной жизни.

«Неужто Трибамбис снова изменил меню?» — подумал я. Жена почему-то таинственно молчала.

— Господина Трибамбиса посадили, — промолвила она наконец подавленно. — Но, видимо, скоро отпустят.

И только теперь я понял, что господин Трибамбис не сумел усвоить не только моральный кодекс, но даже уголовный.

Обратите внимание: не спеша, шаг за шагом, он идет по улице. От множества пеших граждан его отличают руки — они обязательно сплетены сзади на чреслах. Это, видимо, знак авторитетности, бесценного собственного достоинства, большого служебного веса, знак, который всеми десятью пальцами в кожаных перчатках будто бы указывает — вот где вам, малые мира сего, место!