Чтение онлайн

Спасение приходило в снах. Ночи предназначались для анализа того, что произошло за день. Каждое услышанное слово, жест охранника, выражение лица, обрывок фразы, наитие и допуск.

Цепь, нары, потолок пещеры, скудный свет в проеме, редкие прогулки — до камня и обратно.

Питание — консервы, но обильно и разнообразно. Его берегли и предназначали для чего-то.

А сны приходили днем. Его первая профессия — ихтиолог. Вот и цеплялось сознание за капли соленой воды на губах и солнце над океаном…

Дэвис зашел за ним тем утром, которое еще не раннее, но уже не ночь. На машине они отправились через череду маленьких прибрежных городков к океану.

Власть тихих шорохов и поскрипываний, знакомых звуков, значение которых понятно только посвященным. Это как разведка. Только тогда еще ничего не было. Все случилось сразу и вдруг. А пока была стажировка в Штатах и осторожное прикосновение чужой спецслужбы. Наша появилась после. Когда он объяснился в институте, в первом отделе…

После долгой езды они наконец нашли подходящее местечко. Скалистый берег, никаких пляжных красоток, никакого волейбола и детей.

С большим трудом они перетащили через скалы громоздкое и тяжелое оборудование. Вода чистая, почти температуры тела. Но поднимается ветер, и океан, почти зеркальный, покрывается рябью.

Дэвис уже в воде. Над поверхностью только гарпун и шноркель, отбрасывающие зайчики. Он медленно скользит в воде. Наконец одним движением он сгибается и ныряет.

Вначале их окружают только мелкие рыбешки. В поисках серьезной добычи они перемещаются к оконечности бухты, где плоская скала выдвинулась в море. Они глубоко ныряют, с громким всплеском, с пузырями воздуха.

Перед ним каракатица. Эта дрянь, как никакое другое животное, может менять свое обличье, приспосабливаясь к окружающей среде. Кроме того, осьминог может мгновенно или частично приобретать окраску окружающей среды, копировать ее формы, от круглых камней до плоских скал, мягко колышащегося мха и однотонного гладкого песка. Этот экземпляр распластался так, маскируясь под скальную плиту, что стал толщиной в несколько положенных друг на друга листков бумаги.

Он нырял несколько раз, уверенный, что осьминог под ним, и все не мог выстрелить, а тварь уползала вниз, зарываясь в песок. Но осьминог должен заботиться о дыхании и обнаруживается по одной маленькой дырочке. Гарпун входит прямо в дыхательное отверстие.

Память достает ту полуминуту, когда осьминог извивается на гарпуне и все восемь щупалец не могут ему помочь. Но все же пленник и жертва освобождается и убегает, соскальзывая с гарпуна, выстреливая облачком чернил.

У Дэвида несколько крупных рыб. Они снимают ласты и ложатся на песок. Над ними небо… Океан плещется рядом.

— Когда ты уезжаешь? — спрашивает он.

— Через две недели.

— Жаль. Можно было бы поехать на настоящую рыбалку. Сейчас рановато.

— Ничего не поделаешь.

Потом они уносят снаряжение в машину, переодеваются, едут в кампус…

Сняли с маршрута его блистательно. Полицейские, остановка, мгновенно, как из-под земли, появляются люди не в камуфляже даже, а в каких-то телогрейках, и идет расстрел обеих машин. Автоматы с глушителями, гильзы обильно падают под сапоги и скаты. Ни одна пуля не достается ему. Потом появляется вертолет и очень низко зависает. Его выволакивают из машины и буквально втаскивают внутрь аппарата. Все. Потом наркоз и нары…

…Подобно кораллу сидит на ветхой свае губка. Нигде и никогда человеческие глаза не увидят такого алого цвета. На глубине нескольких метров этот неописуемый цвет поглощается слоем соленой воды и превращается в неподдающийся определению тон, темно-коричневый с красным оттенком. Только цвет фотовспышки возвращает губке ее естественную окраску на любой глубине…

Сотни и тысячи полипов объединены в одной веточке кораллового кустика. Медленно и непрерывно, веточка за веточкой, колонии кораллов образуют постепенно целые горы и острова…

О том, что должно произойти что-то, я стал догадываться в середине февраля. Мне нездоровилось. Однажды утром, когда девка открыла люк, чтобы бросить мне мою пайку и пластиковую бутылку с каким-то пойлом, я даже не приподнялся. Глаз не раскрыл. Простуда давно сидела во мне, распускала тонкие ножки морока, яд свой впрыскивала в капилляры. А там, наверху, не различали печального состояния пленника. Блажь и капризы.

Дедушка Бадруддин сам спустился в подвал и осмотрел меня.

— Почему вонь у тебя такая в помещении?

— Дед.

— А?

— Ты за что меня сюда определил?

— А ты умный?

— Нет, наверное.

— Оттого и сидишь в зиндане. Жали кези.

— Переводчика прошу и адвоката.

— Щенок ты. Вот что я сказал. Но не трус.

— Трус как будет?

— Киллов. Тебе что, учебник родного языка принести?

— Принеси мне яду, дед.

— А кто мне отдаст деньги за труп?

— А ты на мне заработать хочешь?

— Хочу, — скромно признался он.

— Хотеть не вредно.

— Ты заболел, похоже.

— Есть немного.

— Ладно. Воняет тут у тебя. Лезь наверх.

Наверху уже стояло корыто с горячей водой. Но прочие декорации мне были незнакомы. Последнее, что я помнил, — комната Бадруддина.

— Раздевайся. Ботинки снимай.

— Трудно это.

— Ноги распухли?