Клодина уходит...
Шрифт:
– Сегодня приглашены все её модели.
…Бог мой, сколько прелестных женских головок, и стоит появиться новой заслуживающей внимание посетительнице, как все они поворачиваются в её сторону, словно поле цветущего мака склоняется под порывами ветра…
– Мы ни за что не найдём себе места, Клодина!
– Как бы не так!
Весёлая бесцеремонность Клодины не знает преград. Сперва она отвоёвывает полстула, потом ёрзает на нём до тех пор, пока весь стул не оказывается в её распоряжении, и я кое-как устраиваюсь рядом с ней.
– Ну что я вам говорила? Взгляните, как красиво расписан гирляндами занавес! Как хорошо, что сейчас он опущен! А вот и Валентина Шесне в красном, и глаза у неё под цвет платья, красные, как у кролика… А правда, что Марта играет сегодня? А вот, взгляните, Анни, и сама госпожа Лалькад, она здоровается с нами через головы пятидесяти трёх дам. Добрый вечер, сударыня! Добрый вечер! Да, да, мы здесь очень хорошо устроились. Наши зады висят на три четверти, и это уже неплохо!
– Вас могут услышать, Клодина!
– Ну и пусть себе слушают, – отвечает сия опасная особа. – Я не говорю ничего дурного, да и сердце у меня чистое, и умываюсь я каждый день… Вот так. Добрый вечер, жирная пиявка Можи! Он явился взглянуть на Марту, декольтированную до глубины души, и, возможно, заодно послушать музыку… Ба! Как хороша сегодня Роз-Шу! Держу пари, что в трёх шагах вы не сможете различить, где кончается у неё шея и начинается розовое платье. Сколько превосходного мяса! Если считать по четыре су за фунт, то тут его по крайней мере на сто тысяч франков! Нет, не пытайтесь определить, сколько это составит кило… А вот и Рено, там, в дверях.
Её голос невольно сразу теплеет.
– Я ничего не вижу.
– Я тоже, лишь кончик усов, но я знаю, что это усы Рено.
Да, она знает, что это он. Как маленький любящий, пылкий зверёк, она чутьём безошибочно угадывает его присутствие в нагретом человеческим дыханием воздухе, полном запахов духов и женских тел… Ах, мне всегда становится грустно, когда я вижу, как они любят друг друга!
Вдруг электричество гаснет, от неожиданности все громко ахают, как ахает толпа, когда запускают первую ракету 14 июля, и тут же неугомонная болтовня стихает. Занавес ещё опущен, но за сценой уже слышатся стаккато арф, дребезжащие звуки мандолин и тихое пение; наконец занавес медленно поднимается.
– О, как это мне нравится, – шепчет в восторге Клодина.
На зеленоватом фоне парка в томных позах, словно они только что вернулись с Киферы, полулежат Аминта, Тирсис, Клитандр, Цидалез, Аббат, Простушка и Пройдоха. В изящном платье с фижмами плавно покачивается на качелях пастушка, к ней простирает руки пастушок в фиолетовом костюме. А рядом, низко-низко склонившись над клавесином, перелистывает ноты красавица, она вслушивается в тихую печальную песенку, рождающуюся под гибкими пальцами её возлюбленного… И вот, словно по волшебству, исчезают разочарованные мечтатели, умолкает то весёлая, то недоверчиво-грустная музыка, их сменяют задорные аккорды ригодона.
– Какая жалость, – вздыхает Клодина.
Под звуки ригодона на сцене торжественно появляются одетые в переливчатые шелка парочки, они делают пируэты, грациозно кланяются. В последней паре маркиза в серебристом платье под руку с маркизом в небесно-голубом костюме – Марта, она ослепительна, при её появлении по залу проносится одобрительный шёпот, я с трудом узнаю её.
Желание быть красивой преобразило мою золовку. Огонь её рыжих волос не в силах загасить даже пепел пудры. Искусно положенные тени смягчают блеск её горящих глаз, плечи и грудь обнажает вызывающе глубокое декольте, она чинно выступает на своих высоченных острых каблучках, поворачивается, делает низкие реверансы, поднимает свою набелённую ручку и во время последнего пируэта умудряется бросить в публику свой самый отчаянный взгляд, взгляд анархистки Нинон… Не будучи красавицей, не обладая истинной грацией, Марта затмила всех хорошеньких маркиз, танцующих рядом с ней.
Она пожелала быть самой красивой… Появись подобное желание у меня… Бедняжка Анни! Манерная и печальная музыка сыграла с тобой злую шутку, ты расслабилась, ты чуть не плачешь и портишь себе удовольствие, сдерживая слёзы, и думаешь, что вот-вот безжалостный свет зальёт зал и на тебя устремит свой проницательный взгляд Клодина…
Дорогая Анни,
Ваше письмо было получено мной как раз накануне отплытия. Вы поймёте, почему мой ответ вам столь краток, нужно сделать последние приготовления к отъезду. Мне отрадно было узнать, что вы ведёте себя столь мужественно и дни ваши заняты тем, чем должна быть занята жизнь добропорядочной женщины из хорошей семьи: мужем, родными, уютом и порядком в нашей квартире.
Мне кажется, что теперь, вдали от вас, я могу и даже обязан сказать вам то лестное, что я о вас думаю, о чём я умалчивал, находясь возле вас. Не благодарите меня за похвалы, Анни; восхищаясь вами, я в какой-то степени восхищаюсь делом своих рук: милое дитя, которое я постепенно и без особого труда превратил в безупречную женщину и образцовую хозяйку.
Погода стоит изумительная, и мы можем рассчитывать на удачное плавание. Следовательно, вы можете надеяться, что до самого Буэнос-Айреса не возникнет никаких осложнений. Вы знаете, у меня превосходное здоровье, и солнце не пугает меня. Так что не волнуйтесь, если я буду писать вам редко и нерегулярно. Я тоже приучу себя не слишком ждать ваших писем, хотя они и будут мне очень дороги.
Обнимаю вас, дорогая Анни, со всей силой моей непоколебимой любви. Я знаю, эта несколько торжественная фраза не вызовет у вас улыбки. Вам известно, что в моём чувстве к вам нет и намёка на легкомыслие.
Ваш Ален Самзен.
Прижав палец к виску и чувствуя, как в нём стучит кровь, я с трудом дочитываю письмо. Сегодня у меня снова мучительный приступ мигрени, боли периодически повторяются и приводят меня в отчаяние. Стиснув зубы, закрыв левый глаз, я прислушиваюсь к тому, как в моём мозгу кто-то беспрестанно стучит молотком. При каждом новом ударе мои веки вздрагивают. Дневной свет режет глаза, а в темноте я задыхаюсь.
В прежние годы, когда я жила у бабушки, я лечилась эфиром, вдыхала его до бесчувствия, пока не переставала вообще что-либо воспринимать, но в первые месяцы моего замужества Ален застал меня однажды в постели в полуобморочном состоянии с пузырьком эфира в руках и запретил мне им пользоваться. Он очень серьёзно, очень чётко объяснил мне, как опасно пользоваться эфиром и какое отвращение внушает ему «это излюбленное лекарство истеричек», приступы же мигрени, в сущности, не представляют опасности – «какая женщина не страдает ими». С тех пор я покорно переношу эти страдания со всем терпением, на какое только способна, и лечусь не приносящими никакого облегчения горячими компрессами и ваннами.