Чтение онлайн

– Я в курсе, что с ним произошло. Из газет.

– И еще Курлина убили недавно. Помнишь такого?

– Федора? Помню. Но за что? И кто? – Катя сделала удивленное лицо.

– Пока неизвестно.

Катя равнодушно пожала плечами, мол, я его толком и не помню, что уж тут скорбеть о потере, и направилась к входной двери.

– Это мой номер сотового, – сказала она, обернувшись, – Позвони. Мы еще увидимся. Ведь не чужие, – повторила она, улыбаясь и протягивая ему листок с цифрами.

«Нет, чужие! Я не знаком с этой женщиной. Она не может быть той Катей. От нее веет холодом, как от могильного камня. А на лице живы одни глаза. Но и они ничего не выражают. И все равно: она приехала невесть откуда, Федька теперь покойник, Лешка чудом остался в живых. Я что, следующий?» – ему захотелось вдруг вернуть Катю, тряхнуть ее хорошенько за плечи и, глядя в глаза, задать всего один вопрос: она каким боком к этим событиям? Ему думалось, что он сразу все поймет. По дрогнувшему под его пальцами плечу, по легкому румянцу на не по годам гладких щеках, по отведенному в сторону взгляду. Ему так думалось…

Стоя перед зеркалом на кафеле в ванной комнате, Зотов решил, что молчать дальше о своих планах не имеет смысла. Глядя на шрамы, неровными штрихами заретушировавшие и без того не идеальную кожу лица, он с тоской повторял про себя только одно словосочетание, пришедшее ему как-то на ум: красавица и чудовище. Чудовище, это, конечно – он. А красавица…Ну, не жена, точно. Ему по фигу было, нравится ли он со своей кривой рожей Татьяне или нет. Заметив как – то невольно брошенный на него жалостливый, но все же брезгливый взгляд жены, он внутренне послал ее со всеми ее ужимками к чертям собачьим, но, подойдя к зеркалу, сам содрогнулся от увиденного. Тогда порезы еще были ярко багрового цвета и вспухшие по краям. Из-за чего его лицо представлялось ему похожим на плохо вспаханное поле. И цвет кожи соответствующий – серый, землистый. Сейчас уже ничего, не так противно.

Зотов не был эстетом. Он не восхищался красотой модельных куколок, яркими картинами импрессионистов и раскрашенным в бело – красно – синие тона кофейным сервизом, который Татьяна, замирая каждый раз, когда он слишком резко перехватывал чемодан из руки в руку, везла аж из самого Китая. Дома она не разрешала ему даже притрагиваться к хрупкой посуде, сто процентов гарантируя, что крохотная чашечка просто лопнет у него в руках. Он и не посягал на китайский фарфор, наливая себе полную пол-литровую кружку кофе на завтрак. Мыслями он уже был в заводе, слушал Татьянино утреннее бормотание вполуха и вечером уж точно не мог вспомнить ни одного слова из ее монолога, что бесило ее чрезвычайно. «А можно просыпаться с радостью от того, что на соседней подушке в сладкой предрассветной мгле видится любимое лицо. И выйти потом, после всего, из душа, втягивая в легкие запах только что смолотых кофейных зерен и яичницы с гренками. И за завтраком просто молчать, потому, что главные слова уже сказаны раньше, в спальне, а все остальное мелочь, суета, вроде не купленного ко вчерашнему ужину батона (ну, забыл, прости засранца!), и просьбы уж сегодня-то не забыть. И сегодня точно не забудет, потому, что обязательно хоть раз за день вспомнит и просящую улыбку и пальцы, коснувшиеся его легонько в тот момент. Вспомнит и на пару минут забудет, что идет совещание, и у него в кабинете за столом полтора десятка мужиков, смотрящих на вдруг застывший взгляд начальника», – Зотов думал так, а тоска, его спутница, уже проснулась в нем вместе с его решимостью.

В кабинет все-таки переехал он, а не жена. Скрипучий диван раздражал его страшно, он был коротким и узким и больше подошел бы для пыток, чем для отдыха. Но это было лучше, чем там, в спальне. Только Татьяна, не поняв до конца смысла этого его переселения, вламывалась к нему в любое время, нимало не заботясь, спит он или нет. Сил ругаться с ней у него не было, и однажды он молча приделал задвижку. Толкнув по привычке дверь в кабинет и поняв, что она заперта изнутри, Татьяна на миг растерялась, но через секунды уже неистово молотила кулаком по дереву, выкрикивая угрозы. «Уйди, я сплю!» – рыкнул он, когда она замолчала, ожидая, что сейчас раздастся щелчок. Наверное, именно в тот момент его жена и поняла, что их разделяет не только эта дверь. На следующий день, видимо посовещавшись со своей матушкой, она была с ним ласкова и даже попыталась пронести ему его кружку с кофе прямо в кабинет. Но он ее не пустил, взяв поднос из ее рук и буркнув «спасибо». Отныне это была его территория.

Зотов растерся махровым полотенцем и натянул плавки. Нога уже не болела, только хромота еще была заметна, особенно, когда он торопился. «Я теперь похож на графа де Пейрака, и у меня только одна возможность завоевать сердце женщины – обаяние и деньги. Но, ни того, ни другого у меня нет» – Зотов все продумал: сегодня на собрании акционеров он попросится с поста директора. Чтобы было время заняться приобретенными цехами. А вечером скажет жене, что уходит. Нужно только заехать посмотреть, закончили ремонт в маминой квартире или нет. Должны бы уже.

На кухне никого не было. Яичницу он мог пожарить и сам, только есть не хотелось, и колбаса, положенная на подсохший в плохо закрытой хлебнице кусок багета, заменила ему завтрак.

Тяжелая поступь Татьяны вызвала прилив раздражения. Он давно просил ее купить себе мягкие тапочки, чтобы она не цокала по паркету каблуками домашней обуви. Татьяна ходила по дому в босоножках без задников, которые носила летом на улицу, а в остальное время года они служили ей дома.

– Привет, милый, – Татьяна попыталась поцеловать сидящего Зотова в макушку, но он резко дернулся, и она неожиданно ткнулась носом ему в плечо.

– Ты, Зотов, совсем спятил? Чего шарахаешься? – Татьяна приняла вертикальное положение и, обогнув стол, села напротив него. Он промолчал, дожевывая бутерброд.

– Слушай, Леш! Ну что происходит? Ты как выписался из больницы, двух слов мне не сказал! Я же волнуюсь!

– Ты? Волнуешься? А чего боишься-то? Я сегодня на работу выхожу, ты так хотела, чтобы я поскорее работать начал, не так ли?

– Ну, это для твоего же блага. Ты вон дома как одичал. Уже и прикоснуться к тебе нельзя.

– А я по наивности своей подумал, что ты испугалась, что я инвалидом беспомощным останусь. Что, не так, Танюша? – Зотов с удовольствием смотрел на невольно покрасневшую жену.

– Ты все придумываешь! Ты же сам без работы пропадешь.

– Хватит, Таня. Я слышал твой разговор с врачом, – Зотов поднялся.

Татьяна молчала.

– А иду я сегодня только на собрание акционеров. Не работать, а проситься с работы. В пенсионеры, – он усмехнулся.

– Ты точно спятил, Зотов! На что мы, по – твоему, жить будем? И сына растить?

– Ну, сына уж я точно растить не собираюсь. Он лось и так здоровый. Кстати, я его и не видел толком за последний месяц. Он что, здесь уже не живет?

Татьяна замялась. Она видела Петьку в начале недели. Он, открыв дверь своим ключом, быстро прошмыгнул в свою комнату и, когда Татьяна вошла туда, уже лежал, до подбородка закрытый одеялом. Она не стала его ни о чем спрашивать, хотя понимала, что он, скорее всего, притворяется спящим. Это было в обед, когда Зотова не было дома. А вечером Петька уже опять куда-то ушел. И из хозяйственного кошелька, лежащего на кухонной полке, исчезли деньги. Татьяна не помнила точную сумму, но никак не меньше пяти тысяч. И вот уже третьи сутки сын не появляется дома. И телефон отключен.