Клетчатый тапир
Шрифт:
— Перебьюсь.
— Вы-то что дергаетесь? Эксперимент на нашей совести.
— А я — не с вами?
Шэд смутился. Варвара машинально терла щеку, и внутри нее что-то опускалось. «Можете задержаться там…»
— Скажите, Шэд, а на кой лях я вам вообще нужна?
— Ну, Варенька…
— Без «ну» и без «Варенька». Не терплю. Отвечайте, как есть.
— Ну, а уж коли «как есть», то сами видели — ситуации у нас, как говаривали в старину, сплошь и рядом «не штатные». Тут нужна одновременная оценка с самых различных позиций. А у нас разброса почти нет, сами видите, какие мы одинаковые. Посему не раз уже приходили к выводу, что не худо бы заполучить в отряд женщину и ребенка. Для полноты спектра, так сказать, экспертных оценок. И тут — вы… То и другое в одном лице. Только…
— Что — только? — спросила Варвара, чтобы уничтожить даже следы сомнения.
— Только одно и другое — не в равных степенях… Смотрите, встречный!
Базовый вертолет, захлебываясь оборотами винта, проходил метрах в ста. «Борт стратегов, борт стратегов, медицинская помощь не требуется?» — тихонечко заверещала пуговка среднедистанционного фона, пришпиленная к лацкану Шэда.
— Спасибо, справились. Новая к нашему приему готова?
Пуговка несколько секунд оскорбленно молчала, потом, уже затихая, донесся голос, в котором Варвара наконец-то узнала Параскива: «Новая-то готова…»
Шэд безнадежно махнул рукой. Всегда так: издалека кажется, что можно было действовать и оперативнее, и результативнее.
— Минут через семь-восемь сядем, — предупредил он. Варвара машинально подняла руку, чтобы стряхнуть с себя копоть, и остановилась: комбинезон был испещрен бурыми прочерками, словно она попала под ржавый дождь. Вот как. «Грязь к нашему не пристает…» А это была не грязь — кровь.
— Возьмите-ка, — проговорил Шэд, отцепляя пуговку фона и пришлепывая ее на лацкан Варваре. — Работает от теплоты дыхания.
От его движения бурые шелушинки вместе с чешуйками сажи посыпались на пол. Кремовая похрустывающая поверхность куртки засияла девственной чистотой.
— Дайте-ка… — Он по-хозяйски взял девушку за плечо, повернул к себе и бесцеремонно принялся счищать все остальное.
Сусанин спал беспокойно, подпрыгивая, точно его жалили, и продавливая гамак поджарым задом. Киб, качавший его, все время сбивался с ритма. Варвара вылезала из шезлонга, подбегала, бесшумно переступая босыми ногами, поправляла свешивающиеся руки, окутанные облаком пены. Увязая каблуками в мелколистной горной травке, подбиралась Кони, заглядывала осторожненько, чтобы не разбудить, и, конечно, будила — у Сусанина на нее был особый нюх. Тогда начинались препирательства, начальник биосектора жаждал вступить в свои права на новой территории, а Кони увещевала его совсем по-старушечьи, со всеми немыслимыми для нее «ладушками» и «сон — лучшее лекарство».
Сон ему действительно был необходим: кроме ожогов, Сусанин основательно отравился, наглотавшись дыма со всем букетом испарений из горящего кузова. С химическими воздействиями справиться было легко, но среди горевшего были и биоактивные препараты, так что Сусанина скрутил целый клубок разномастных аллергий.
Пилоту-механику, отлеживающемуся в палате со множественными переломами и не склонному к гамакам, досталось от пожара меньше, но тоже хватило. За больными неусыпно следили не меньше дюжины врачей — к счастью, дистанционно, — два киба и медбрат Дориан. Каким образом среди участников экспедиции обнаружилось столько людей с медицинскими дипломами, оставалось только гадать. И уже совсем непонятно, на каких правах тут существовала Варвара. Она просто осталась и все. Кормила, помогала при перевязках. Она знала, что, когда смывают защитное покрытие, начинается боль — словно прорывается все, накопившееся за целые сутки. А снимать надо, потому что сквозь тончайшую пленочку регенопластика проникнуть внутрь не может ничто, но вот наружу постоянно выбрасываются частицы отмершей клетчатки, прикрытая напылением грязь и вообще все постороннее. Все это надо было ежедневно удалять, и проще простого было бы на это время давать общий наркоз, но к любому виду искусственного сна у Сусанина возникла непоколебимая ненависть. Он предпочитал мучиться, но не спать. Когда грузная, но легкая на руку Манук Серазиан (как только теперь выяснилось — старший ординатор базового госпиталя) начинала неприятную процедуру, Сусанин покрывался гнедым крапом — аллергия на нервной почве — и замолкал. Едва Манук удалялась, он отыскивал глазами Варвару и принимался ругаться.
Варвара, скинувшая свое форменное кремовое великолепие и облачившаяся в белый халатик, сидела с ногами в шезлонге и плела травяной поясок. Каждый залп брани обычно начинался в сослагательно-безличной форме:
— Силы небесные, ну чтоб отсюда унесло всех этих милосердных и сочувствующих!
Он устремлял свои рысьи глазки в просвет между деревьями, к которым был привешен гамак, отыскивая по-осеннему бледное, но еще теплое небо. Здесь, в долине, вообще было теплее, чем на побережье. «Совсем другие у него глаза, когда он не щурится, — меланхолично думала Варвара. — А ведь пожалуй, совершенно такие же, как у меня. Никогда не замечала».
Сусанинские экзерсисы уплывали стороной, не задевая ее.
— Медиков развели, доброхотов больничных — до Луны цепочкой не перевешаешь… На космодроме кто? Кто с телятами?
— Половина наших людей там, да еще стратеги. Они не то что с телятами, они… они с сиренами морскими управятся.
Но это невинное воспоминание привело Сусанина в бешенство:
— Купили тебя на дежурную байку! Как дурочку… «Кончайте лазать в аварийный люк, выносите даму через центральный шлюз!»
Варвара вспыхнула впервые за все эти дни. Но Сусанин уже переключился на другое:
— Осел я, осел! Засадить всех летяг в первую машину — это ж надо было соображать!
— Надо было по тревоге остановиться и прикрыться защитным полем, — наставительно заметила Варвара, только чтобы хоть что-нибудь ответить, и это окончательно взбесило Сусанина.
— А вы ее объявили, эту тревогу? У меня рация на приеме без передыха, и от вас — ни черта всю дорогу!
— Как — ничего?.. — осторожно переспросила девушка. — Тревогу приняли и здесь, и на космодроме.
— Ни одна машина ни черта не слышала. Что мы, оглохли? Ну, тучу заметили, поздно, правда, но на кой ляд нам в тучи всматриваться? Полем прикрылись, но поле-то машину бережет, а не дорогу! У нас под носом как резануло — грунт из-под колес вон, машина как белое облачко парит, вся в защите, как в пене, я кричу: «Выбрасывайся!» — а куда выбросишься, если защита и дверцы заблокированы? Консервная банка…
Он перевел дыхание и некоторое время бормотал себе под нос что-то уж совсем непроизносимое.
— Но ведь кто-то выпрыгнул? — осторожно спросила Варвара.
— Снял поле, вот и выпрыгнули. Двое. Трое остались. Штурман в рычаги вцепился, все пытался крепежными лапами кабину удержать, когда я кузов отстегнул… А Конрой…
Опять последовало полутораминутное бормотание под нос.
— С Конроем вы не виноваты, — тихонько заметила девушка.
— А вот об этом только мне судить! — снова взорвался Сусанин. — И катилась бы ты со своими утешениями… Нечего тут мне сопли утирать! Начальник колонны за все в ответе, даже если бы это было и не с моей машиной. А уж то, что я его снизу вытянуть не сумел…
— Да не мучайтесь этим, Евгений, если бы вы его и вытащили, все равно было бы поздно… На дне провала обитал перистый удав. Затаился, как будто ждал…
— Врешь!..
— Да спросите хоть у Кони. Просто вереница жутких совпадений, предугадать которые было невозможно…
— Слушай, Варька, я тебя не узнаю! Мать-примирительница. И всех по головке — утеньки мои, невиноватенькие! Тьфу! Кто это видел в дыму перистого удава? Это ж только в страшном сне может присниться! В темную сентябрьскую ночь!