Клеопатра
Шрифт:
Царица вздрогнула:
– Это любимая мелодия отца!
Она даже не заметила, что снова говорит погречески, а не на латыни, как сама же велела всем разговаривать, пока живут в Риме.
– Я помню.
– Но ты перевираешь!
– Ничего не перевираю, я пою точно.
– Нет врешь! Надо вот так!
Сначала она попыталась напеть сама, потом они пели уже вдвоем. Проснувшиеся слуги с изумлением прислушивались к голосам из спальни царицы.
Неизвестно, как долго продолжался их концерт, если бы на пороге не появился заспанный Птолемей:
– Вы чего это?
Женщины замолчали, но Клеопатра тут же махнула на мужа рукой:
– Не мешай, иди спать, соня!
Тот протяжно зевнул и поплелся обратно к себе в спальню.
– Увалень, – рассмеялась Клеопатра. – Он всегда такой был, с детства.
– А помнишь, как Птолемей проспал, и вы уехали на праздник без него?
– Да он не только это проспал! А помнишь…
Они еще долго вспоминали смешные случаи из детства, перебивая друг дружку, хохотали до слез. Хармиона не могла нарадоваться, ее любимица ожила.
Незаметно рассвело. Увидев первый солнечный луч на полу спальни, Клеопатра встряхнулась и снова повелела:
– Собирайся! Мы едем сегодня.
– Тебе кое с кем надо бы встретиться. Многие приходили, говорили тут всякие красивые слова, что сожалеют…
Царица махнула рукой:
– Не хочу никого видеть! Приходили только посмотреть, как я страдаю!
– Не все, царица, – попробовала возразить Хармиона.
– Пусть. Все равно не хочу!
– А царь?
– Его дело. Если хочет, пусть остается, он мне ни здесь, ни в Александрии не нужен.
Теперь спасением казалось скорейшее возвращение.
Птолемей не удивился, да и все остальные тоже. Конечно, решили, что она просто испугалась за свою жизнь и жизни своих близких.
Но Клеопатре было безразлично, Рим ей стал противен, она рвалась в Александрию. Там у нее начнется новая жизнь, без Цезаря и Рима, зато с сыном и у себя на родине!
Хармиона не могла нарадоваться, онато с самого начала твердила, что ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Хитрая женщина не стала объяснять своей хозяйке, что с трудом нашла флейтиста и привела его под окна царицы учить незнакомую мелодию, чтобы та встряхнулась наконец. Служанка радовалась, что задумка так хорошо удалась, даже лучше, чем рассчитывала. Хармиона надеялась только разбудить хозяйку от спячки, а та вдруг решила стать настоящей египетской царицей. Чего же лучше? Только бы снова не сбили с толку эти римские мужчины!
Но пока такое Клеопатре не грозило.
Сады на Яникуле теперь принадлежали народу Рима, но не это заставило Клеопатру поторопиться с отъездом. Ее больше никто и ничто не держало в Городе. Она сходила к гробнице Цезаря и к месту его гибели, долго стояла, мысленно разговаривая с Гаем Юлием и прося у него прощения, что не удержала в роковой день силой.
Вернувшись на виллу, Клеопатра позвала Хармиону:
– Принеси набор, я напишу три письма. Не таблички, папирус.
На папирус легли строчки, предназначенные для Сервилии:
«Из ненависти ко мне ты не помешала своему безумному сыну убить величайшего человека Рима! Зная о намерениях Марка Брута, не удержала его преступную руку, не встала на колени, умоляя остановиться, не предупредила Цезаря. А ведь Цезарь имел намерение сделать Брута наследником в полной мере. Теперь им станет другой, тот, что принесет гибель твоему сыну.
Марк Брут, как презренный пес, укусил благодающую ему руку. Имя твоего сына навечно будет покрыто позором измены и предательства. А тебе до конца жизни в мартовские иды будут напоминать о содеянном злодеянии».
Второе письмо предназначалось Марку Антонию.
«Если вы, не сумевшие остановить убийц и уберечь Цезаря, надеетесь, что это принесет благоденствие Риму и вам лично, то глубоко заблуждаетесь.
Бойтесь наследника Цезаря. Я слышала от диктатора об Октавиане, это не Гай Юлий, вы поплачете горькими слезами. Этот мальчик далеко пойдет…»
Уже собравшись запечатать письмо, Клеопатра неожиданно даже для себя вдруг сделала приписку:
«Будет трудно, проси помощи в Александрии. Там о тебе вспоминают пока хорошо».
Первое письмо было продиктовано ненавистью, второе злостью, а третье – к Цицерону – презрением.
«Ненавистный тебе Цезарь убит, радуйся!
Но если ты, жалкий трус, надеешься избежать мщения, то сильно ошибаешься. Цезарь погиб хотя и не на поле битвы, но в борьбе со страшным врагом – завистью. Ты же умрешь, как шелудивый пес, всеми гонимый и презираемый. И потомки будут помнить не только твой талант оратора и философа, но и твои трусость и низость!»
Тщательно запечатав все три письма, Клеопатра распорядилась:
– Отправить завтра, когда мы будем уже в Остии. Не хочу, чтобы помешали вернуться в Александрию.
– Давно пора… – проворчала Хармиона.
Рим спокойно отнесся к неожиданному отъезду царицы Египта, всем было не до нее. Конечно, многие позлорадствовали, правда, особенно громко смеяться не решились, все же помнили, что она любовница погибшего Цезаря, а все, что с ним было связано, становилось свято. Правда, эту святость к самой Клеопатре както не применяли, как и к ее сыну, но ерничать тоже не решились.
Да и сама царица не дала повода. Приехала она в Рим шумно и красиво, а отбыла тихо и для большинства незаметно. Многие, прежде всего жена Цезаря и его наследники, вздохнули с облегчением.
У Клеопатры закончилась одна большая и важная часть ее жизни и началась другая, ей предстояло доказать всем и прежде всего самой себе, что она настоящая правительница Египта.
Корабли вышли из гавани Остии, взяв курс на берега Египта.
Они плыли уже вторые сутки, когда Клеопатра вдруг почувствовала себя плохо. Проснувшись утром, она позвала Хармиону: