Чтение онлайн

Когда Маргарита была маленькой, ей, кажется, несколько раз говорили об отце. Кто говорил? Вероника? Нет? Но Маргарита знала, что отец уехал из Александрии, из Египта. Ей не говорили, где он. Она и не спрашивала. Она его совсем не помнила и не думала о нём. Она и о матери долгое время не задумывалась. Для неё, для ребёнка, это была простая данность, то есть отсутствие отца и смерть матери не заставляли её задуматься. Она не считала отъезд отца странным, она была ещё слишком ребёнком.

После этого странного отъезда царя Птолемея Авлета оставшаяся в Александрии его семья состояла преимущественно из особ женского пола — последняя жена Татида, дочери: Вероника, Клеопатра, Арсиноя. Мужчин, то есть будущих мужчин, было всего двое. Два Птолемея-мальчика, сыновья Татиды. Эта Татида была настоящей египетской дамой. Она происходила из очень знатного семейства, гордого своей родословной, уводившей вереницы и вереницы предков назад в историю, в далёкие бесчисленные века фараонов. Но уже при первом Птолемее, сподвижнике великого Александра и писателе, представители семейства, из которого произошла Татида, предпочли эллинизироваться; впрочем, нарочно сохраняя, даже и демонстративно в своём домашнем обиходе многие старинные египетские обычаи. Татида сделалась царской супругой вследствие некоторых интриг, предпринятых её отцом и дядей. Она умела играть на цитре, вела замкнутый образ жизни, появлялась только во время парадных выходов царской семьи, носила складчатое льняное платье с длинными рукавами, поверх которых надевала модные браслеты, сделанные в виде извивающихся змей. Она одна из всех женщин царской семьи брила голову и щеголяла в высоком парике, увенчанном бирюзовой диадемой. Парик не закрывал маленьких ушей с изумрудными серьгами. А шея виделась короткой, потому что её прикрывали несколько рядов ожерелий. Лицо было набелено строго по древнему обычаю, брови подведены широко чёрной краской. Татида смотрела прямо, большими чёрными глазами, но выражение её глаз невозможно было уловить; непонятно было — печалится она, или спесивится, или тревожится... О ней часто говорили исконные египтяне в Ракотисе, видя в ней царицу, близкую им, а в её сыновьях — законных наследников трона. Но греки, иудеи и сирийцы не полагали сыновей Татиды главными наследниками престола, скорее наследницу видели в Клеопатре, потому что она родилась от кровнородственного брака царственных брата и сестры, подобного браку фараонов. В подобном раскладе симпатий, конечно, заключался некоторый парадокс; ведь египтяне, иудеи и сирийцы (в особенности египтяне!) одобряли эти царские браки братьев и сестёр, а греки подобными брачными союзами гнушались, полагали их противоестественными...

Маргарите тоже не нравились брачные союзы братьев и сестёр; ей вовсе не хотелось сделаться женой незнакомого мальчишки, одного из маленьких Птолемеев. Но она знала, что ей это не грозит! Но за кого она может выйти замуж? В Александрии? Здесь много знатных греков... Но хочется стать царицей... Можно выйти замуж за кого-нибудь из парфянских царевичей... А где все династии, основанные диадохами, полководцами великого Александра? Нет уже ни Селевкидов, ни Антигонидов, ни Атталидов... А может быть, она будет, как Вероника? Будет царицей и будет любить...

Между тем мальчики-Птолемеи росли. Маргарита приметила, что в покоях Вероники всё чаще стали появляться приближенные Татиды. Но они даже и не появлялись, они просто-напросто являлись. Вероника принимала их в малом тронном зале. После каждой такой аудиенции она выглядела растерянной, раздосадованной. Однажды, когда они вошли в залу, Вероника сидела на троне вместе с Деметрием. Конечно, она призвала Деметрия нарочно, назло тем троим. Но старший из них заявил сухо и напыщенно, как полагала Вероника, что желает беседовать с царицей! И подчеркнул интонацией голоса, что именно с царицей!..

Самым старшим из них был евнух, начальник женщин дворца, «дома Татиды», по имени Потин. Он был чрезвычайно толст, с большим толстым лицом, часто принимавшим странно обиженное выражение. Волосы его вились, коротко подстриженные, он также подстригал и усы. У него росли усы, а толкуют, будто у оскоплённых усы не растут. Потин ходил медленно, переваливаясь. Одевался небрежно, часто выходил на люди с расстёгнутым воротом, приоткрывавшим волосатую грудь. Судачили, разумеется, будто он и не евнух вовсе, а любовник Татиды. Услышав эту сплетню, большая девочка Маргарита подумала с невольной гримаской брезгливости ребяческой, что ни за что бы не легла на ложе рядом с таким!..

Теодот, воспитатель старшего царевича, предпочитал длинные свободные одеяния, наподобие парфянских, сшитые из плотных тканей, богатых, но тёмной окраски, расшитых выпуклыми узорами. И этот приближенный Татиды не отличался худобой. Лицо его, чуть одутловатое, часто ухмылялось, но глаза глядели всегда умно и грустновато. Он то вдруг появлялся без шапки, показывая всем, словно египетский жрец, чёрную голову, почти наголо обритую, а то являлся с длинными, неровно подстриженными прямыми прядями; то сбривал усы, то отпускал остроконечную бородку. И почти всегда следовал за ним раб с фаянсовым кувшинчиком ячменного или финикового пива наготове, на тот случай, если господину захочется отхлебнуть; а тому частенько хотелось, он любил пиво...

Младшим в этой триаде был Акила [13] , наполовину коренной египтянин (по отцу), наполовину грек (по матери), один из прежних приближенных Птолемея Авлета, изучавший основы тактики и стратегии по свиткам Мусейона, посвящённым истории военного дела. Толковали — опять же! — будто Птолемей Авлет просто-напросто сделал своим очередным любовником мальчишку, уличного акробата, и в конце концов наградил его загородной усадьбой, рабами, а заодно и офицерским званием. Но если кто и мог из этих троих претендовать на завидную должность фаворита царской супруги, то, конечно же, это был бы Акила, высокий, мускулистый, большеглазый, стройный, щеголеватый в своём позолоченном панцире. Но у него был слишком большой нос и узковатый лоб. Он уже привык разыгрывать из себя этакого сторонника решительных действий, но на деле предпочитал, по сути, держаться в тени Потина и Теодота...

Клеопатре минуло лет десять, когда в её жизни появилась Дага, та самая Ирас, имя которой пережило века вместе с именем самой Клеопатры.

Госпожа Элли прислала во дворец раба доверенного с письмом — почтительнейше просила царицу Веронику вновь посетить школу: «...ибо приближается день рождения прекрасной царевны Клеопатры и Ваша смиренная подданная страстно жаждет доставить радость и удовольствие юной царевне...»

Не так трудно было догадаться, что госпожа Элли намеревается подарить Клеопатре-Маргарите одну из маленьких рабынь-учениц, но по какой-то причине хочет заручиться дозволением Вероники.

Царица охотно прибыла в школу госпожи Элли. Было любопытно, какой подарок приготовила та для царевны. Но, конечно же, этот подарок был живой! Кто бы это мог быть? Наверное, какая-нибудь маленькая негритянка, доставленная из африканской глуши; должно быть, совсем ещё неприручённая дикарка; потому госпожа Элли и опасается дарить её царевне. А Маргарита уже успела, разумеется, облюбовать диковинную девчонку для своей свиты...

Госпожа Элли выбежала к закрытым носилкам, в которых доставили царицу. Стражники расступились. Бойкая гречанка кинулась поддержать под локоток выходящую из носилок царицу:

— Я счастлива видеть Вас, великая царица!..

Действительность превзошла все предположения Вероники. Госпожа Элли повела её в подвал, высоко поднимая светильник и то и дело оборачиваясь к царице и её приближенным.

— Да перестань же ты пятиться! — воскликнула Вероника с улыбкой. — Ты упадёшь...

Говорливая Элли меж тем не смолкала, многословно оправдываясь:

— ...Великая царица! Я ни за что бы не показала её прекрасной нашей царевне, ни за что!.. Это всё одна из девчонок, паршивая Миртала, проговорилась! За что уж и получила плетей!.. А я не хотела, не хотела!.. Прости меня, великая и милосердная!..