Чтение онлайн

Это была длинная исповедь. Ляля говорила, говорила, говорила… Николай Николаевич, не веря своим ушам, слушал ее. «До чего же докатилась эта легкомысленная пустышка».

Ему захотелось выбросить ее сейчас же, сию минуту в темный провал ночной улицы, выгнать из города. Все внутри у него кипело. Усилием воли он сдержал себя и внешне совершенно спокойно заявил:

— Я в какой-то мере несу ответственность за ваше пребывание здесь. Даю вам пять дней на устройство ваших дел, служебных и личных. Через пять дней вы сядете в поезд и поедете к вашим родителям. Это — мое категорическое требование, — голос Николая Николаевича звучал необычно резко.

Ляля вышла с поникшей головой, не поднимая глаз. Открывшей дверь Анне Семеновне она сказала:

— Не сердитесь, пожалуйста, на меня за опоздание. Неожиданно приехал Николай Николаевич и не могла же я сразу уйти, не побеседовав с ним. Это бы его обидело.

Павел Иванович Зимин огорчился не на шутку — на полу лежали осколки разбитой чашки. Какой он стал неловкий, и надо же было уронить именно любимую чашку Аси.

Чашка действительно была хороша: тонкий прозрачный фарфор на редкость красивого оттенка — розовато-золотистого, теплого. В свое время Павел Иванович уговаривал Асю принять чашку в подарок. Но девушка решительно отказалась: «Вдруг я ее нечаянно уроню, у вас она скорее уцелеет». Вот и уцелела!

Сейчас Асе, конечно, не до чашек. Зимин думает о мозолях на узких розовых ладонях, о том, как работает в условиях эвакуации его названная дочка.

«Не пришлось нам быть вместе. Хорошо хоть, что Ася не знает. Как возмутилась бы она, если бы услышала, что ее старый учитель пошел в немецкую комендатуру…»

— Я балетмейстер и уже стар годами, — говорил он толстому краснолицему офицеру. — У меня создались привычки, от которых трудно отвыкать, Я люблю свои вещи, приобретенные за долгие годы, — и мне жаль с ними расстаться. Я хотел бы получить возможность зарабатывать себе на жизнь. Прошу разрешения открыть у себя на квартире школу танцев.

Ему разрешили. Да и почему бы не разрешить тихому безвредному старику заниматься своей специальностью. Молодым офицерам не вредно развлечься в танцклассах. Пусть хоть этим балетмейстер принесет посильную пользу Германии.

…Из столовой пришлось вынести всю мебель, кроме рояля. Вдоль стен выстроились собранные со всей квартиры венские стулья.

Первое время учеников было немного, но потом их количество так увеличилось, что пришлось давать уроки в две смены. Часто в танцкласс заглядывали гитлеровские офицеры со своими девушками. Они не прочь были попрактиковаться под руководством чопорно-вежливого балетмейстера.

Когда танцевали оккупанты, других учеников приходилось временно удалять. Это требование передал Зимину переводчик коменданта города Виктор Киреев, постоянный член офицерского общества.

— Вы же не поручитесь за всех своих учеников, Павел Иванович. Среди них могут оказаться и грубияны. А мы хотим развлекаться спокойно, — пояснил он.

— Для хорошеньких учениц можно сделать исключение, — с громким смехом подхватил Бринкен, бесцеремонно разглядывая высокую тоненькую девушку, сидевшую за роялем. У девушки было бледное лицо и большие мечтательные глаза. Под взглядом Бринкена она покраснела и опустила голову.

— Не смущайте, пожалуйста, Нину, — весело сказал офицеру Виктор.

— Ты нам танцы будешь играть? — спросил он девушку. Та молча утвердительно кивнула головой.

— Нина Огурейко училась в консерватории, а сейчас здесь тапером работает, — пояснил Виктор офицерам.

Те небрежно раскланялись.

Покидая квартиру Зимина, Виктор пожал руку Нины:

— Рад повидаться со старой приятельницей. Девушка снова вспыхнула.

Когда офицеры ушли, Павел Иванович ласково сказал:

— Иди отдохни, Ниночка.

Нина совсем не походила на веселую Асю, но иногда Павлу Ивановичу казалось, что Нина это Ася. С каждым днем росла его привязанность к тихой серьезной девушке…

Нина застала Павла Ивановича, размышляющего над фарфоровыми осколками. Он сразу обратил внимание на ее возбужденное состояние. Обычное мечтательное выражение исчезло из глаз, они гневно сверкали.

— Что случилось? — испуганно спросил Павел Иванович.

Губы Нины беспомощно дрогнули:

— Вы ведь знаете Леночку Пономареву? Вчера к ней на улице пристал пьяный офицер-эсэсовец, стал гадости говорить. Она ударила его по лицу. А сегодня… сегодня… я шла через площадь… Леночку… повесили… На груди у нее плакат с надписью: «За неуважение к великой Германии». А ведь она совсем девочка, в десятый класс перешла.

У Зимина выступили на глазах слезы. Дрогнувшим голосом он сказал:

— Иди скорее домой, Нина. И возвращайся, сегодня вечером здесь будут офицеры.

Нина поспешно ушла. Жила она далеко, на окраине города в деревянном домике. Снимала небольшую комнату. Квартиру ее родителей, эвакуировавшихся вместе с заводом, заняли гитлеровцы.

Нина быстро сжилась со своими новыми соседями. Поила чаем полуслепую старуху Дементьевну, не захотевшую покидать свой угол.

— Здесь родилась, здесь выросла, здесь и умру, — говорила Дементьевна.

Иногда Нина грела чайник и для жившего за стеной рабочего завода Петра Волкова и его родственника Григория Колоскова — по профессии стекольщика. Колосков приехал незадолго до оккупации с юга Украины в поисках выгодных заработков. Он не ошибся: в городе оказалось много окон, забитых фанерой. Работы хоть отбавляй, некогда даже побриться. Так и ходил стекольщик, весь заросший щетиной, с густыми, опущенными вниз усами. В этом сутулом, небрежно одетом человеке невозможно было узнать по-военному подтянутого парторга ЦК на авиамоторном заводе Алексея Кирилловича Доронина. И все же Колосков — Доронин ни разу не поддался соблазну пойти в центр города, посмотреть своими глазами, что творят там оккупанты. Вставлял стекла только в домах на окраине или в близлежащих деревнях..