Киреевы
Шрифт:
Кирееву слышится грозный рев не двух, а уже шести дизелей. Эти небывало экономичные и сильные моторы несут самолет, на борту которого столько же пассажиров и груза, сколько перевозит транссибирский экспресс Москва — Владивосток.
Николай Николаевич берет телефонную трубку и вызывает Родченко:
— Как ты там, Андрей? Волнуешься?
— Грешен! — сознается Родченко.
Николай Николаевич и сам волнуется: хотя в моторах уверен, а все-таки… Летчик-испытатель всегда должен быть готов к неожиданностям. Но Андрею он говорит:
— Не беспокойся. Все будет в порядке.
На душе у молодого конструктора становится тепло, словно большая сильная рука Николая Николаевича опять крепко обнимает его плечи.
…Вот он, двенадцатилетний Андрей, подавленный горем, стоит у свежего могильного холма.
— Круглый сирота, один на свете остался, — равнодушно говорит пожилая соседка Андрея какой-то совсем незнакомой женщине.
От этих слов мальчику становится еще тяжелее, еще горче. Растерянно, с обидой смотрит он на чужих людей, провожавших его отца в последний путь. Чужих… Теперь ему все чужие и он никому не нужен. Никому!!!
В этот момент на его плечо легла дружеская, такая знакомая теперь, рука. Высокий худощавый летчик в коричневом кожаном пальто заглянул ему в лицо большими светлыми, слегка задумчивыми глазами. Андрей узнал этого летчика — не раз тот бывал у его отца.
— Пойдем жить к нам. Тебе у нас плохо не будет. — И, поймав настороженный взгляд подростка, добавил негромко: — Мой отец тоже рабочий был. И тоже литейного цеха.
Спустя несколько лет они сидели на диване в кабинете. Сквозь тонкий шелк трикотажной футболки Андрей чувствовал большую горячую ладонь Киреева. Тот говорил:
— Вот ты и окончил школу, Андрюша. Теперь пойдешь учиться дальше. Признаться, я тебе немножко завидую. Не удивляйся. Дело свое я люблю. Да и вообще нельзя быть летчиком-испытателем, если не любишь свое дело. Я испытал много самолетов, и больших и маленьких, тихоходных и скоростных, сейчас моторы испытываю. Каждый раз я сажусь в кабину с надеждой и нетерпением, но — напрасно! Все мне кажется: это еще не тот самолет! Хороший бывает, а все-таки не тот. Закрою глаза — вижу: машина, которую так жду! Как будто все детали вижу, мечтаю о ней, а создать силенок нет. Знаний не хватает. В другое время я рос. Впрочем, скоро не придется другим завидовать, — сам учиться пойду. А потом возьмем, да и построим с тобой самолет-гигант!
«И построит, обязательно построит», — думает сейчас Андрей. Он знает: Николай Николаевич не бросает слов на ветер. Окончил же в прошлом году Киреев самолетостроительный факультет, да еще и с отличием.
Стрелка радиокомпаса заколебалась и, описав дугу, остановилась на нижней точке. Взглянув на график полета, Николай Николаевич обрадованно сообщил экипажу:
— Идем с точностью до одной минуты.
По его распоряжению радист связался с радиостанциями зимовок и запросил, какая у них погода.
Машина продолжает плыть над облаками. Но облака поднимаются все выше и выше, словно стремясь преградить самолету путь.
Впереди надвигается черная стена: мощный циклон пересекает воздушную дорогу.
«Обойти циклон все равно не удастся, — думает Николай Николаевич, — попробуем подняться выше». Он прибавляет моторам обороты, и машина со скоростью пять метров в секунду набирает высоту.
В трубке шлемофона раздается голос радиста:
— На Рудольфе ясно. В Тихой — сплошная облачность и изморозь, видимость двести метров, ветер пять — шесть баллов. На мысе Желания никакой видимости, ветер одиннадцать баллов.
— Узнаю старую приятельницу — Арктику, — усмехается Киреев, — но на этот раз отсутствие видимости не страшно, мы же не собираемся садиться.
Привычным взглядом он снова смотрит на приборы. Все в порядке. Моторы громко и уверенно поют его любимую во время полета песню: Вперед! Вперед! Вперед!
Перетянуть циклон не удается. Приходится идти в темносерой гуще облаков. Но тут начинается обледенение. Переднее стекло фонаря затягивается ледяной пленкой, на лобовой части крыльев быстро нарастает лед.
Все летчики хорошо знают: при сильном обледенении машина теряет свои аэродинамические качества — ее начинает трясти. В конце концов она может развалиться в воздухе.
Николай Николаевич дает команду:
— Включить антиобледенитель на винты и пустить теплый воздух в крылья!
Лед постепенно тает. Он срывается отдельными кусками, освобождая крылья от опасного груза.
На высоте шесть тысяч метров обледенение кончается. В разрыве облаков показывается солнце и тут же исчезает. В тусклом свете машина скользит, задевая крылом за плывущие навстречу облачные нагромождения, временами врезаясь в толщи темной крутящейся массы.
Темнобурые, почти черные валы облаков в хаотическом движении беспрестанно меняют свои очертания и угрожающе теснят машину со всех сторон. На мгновение впереди появляется бездонная пропасть, и тут же на ее месте вырастает огромная гора с острой, словно шпиль на башне средневекового замка, вершиной.
Чем выше поднимается самолет, тем причудливее разворачивается грандиозная панорама. Андрей впервые летит в высоких широтах. И то, что он видит, заставляет его на время забыть о своих моторах, ритм работы которых он все время ощущает, как биение собственного пульса.
На высоте шести с половиной тысяч метров облачность кончилась, навстречу сверкнуло яркое солнце.
«Хороши новые моторы, — удовлетворенно думает Киреев, — да и машина тоже. Далеко шагнула техника! Несколько лет тому назад от такого циклона пришлось бы без оглядки удирать обратно».
Вдруг левый мотор начал дымить и остановился.
— Турбокомпрессор отказал, — тревожно сообщает Родченко, — воздуху не хватает.
Самолет возвращается в облака, теряя при этом две тысячи метров высоты. Мотор, вышедший было из строя, опять заработал. Зато снова начинается обледенение. На этот раз не помогает и антиобледенитель. Когда его включили, на левом крыле лед исчез очень быстро, но на правом продолжал нарастать.