Чтение онлайн

Здание не было видно за километр, потому что с улицы Постящихся нет такого широкого обзора, как с площади Согласия, но, оказавшись перед ним, его нельзя было не заметить и не признать, что в данном случае не может быть и речи о торгующем из-под зонта отрезами уличном разносчике. Шесть этажей. Фасад шириной в устье реки изрезан высокими и многочисленными окнами. И на каждом этаже – длинное панно из черного мрамора или какого-то похожего материала, на котором золотыми буквами начертано: ТКАНИ БЕРГЛЕВИ. Сукна, шерстяные ткани, ситцы, шелка. Опт. Полу-опт. Левиберг сын. Фамилия Левиберг повторялась несколько раз. Очевидно, что этот малый гордился своей фамилией и никогда не обменялся бы ею с Дюпонами. Рядом с подворотней стоял крупный черно-желтый грузовик с надписью ПЕРЕВОЗКИ ТБРЛ по бортам. Еще одно предприятие, принадлежащее Рене Левибергу, имя которого соседствовало с названием фирмы. Должно быть, и на скроенных из собственных тканей пижамах, используемых господином Левибергом, с лицевой стороны, крупными буквами, написано его имя, как на халатах у боксеров или на куртках служащих бензоколонок. Или же у меня сложилось весьма неточное представление о персонаже.

Я вступил под свежеокрашенный свод, и сильнейший запах грунтовки ударил мне в нос. Во дворе складские грузчики переносили тюки. Перед застекленной кабинкой довольно пожилой мужчина в фуражке грустно выслушивал то, что ему кричал в ухо сидевший там страж.

– Сколько раз тебе надо повторять? – орал цербер. – Ты же вчера приходил. Ничего не изменилось. Ни-ко-го не на-ни-ма-ют. Папаша, ты родного языка не понимаешь?

Человек в фуражке не настаивал. Ссутулившись, он потащился попытать счастья в другом месте. Стареть скверно. Ищешь работу и не находишь, и любой малый с гарантированной миской супа может на вас наорать. Паршивая сторожевая собака вышла из своей конуры как раз в тот момент, когда я проходил мимо. У занятых в этом ремесле обычно мерзкие морды, но этот тип побивал все рекорды. К тому же он брюзжал, что его отнюдь не украшало. При моем появлении он счел бесполезным остановиться и продолжал что-то ворчать, измеряя меня взглядом.

– Что такое? – наконец изрыгнул он.

От него несло перегаром. Если такой цапнет, может заболеть голова, как после перепоя.

– К мадемуазель Левиберг, – сказал я. – К мадемуазель Эстер Левиберг.

– А зачем?

– По личному вопросу! – сухо ответил я. – У меня назначена встреча с мадемуазель Левиберг. Сообщите ей обо мне или подскажите, где ее найти, но сделайте либо то, либо другое. Меня зовут Бурма.

– Простите, сударь, – произнес он, явно смягчившись. – Все эти безработные... Они меня донимают и заводят...

– Прощаю, прощаю... Годы берут свое.

– Что? Ах да! Наверное, так... гм... Мамзель Левиберг – это не мое дело. Мое дело – отсылать подальше тех, кто воображает, что здесь, как на заводах Рено, не перестают набирать. Мое дело...

Он решительно передернул плечами.

– ...Простите, сударь, – повторил он. – Работа такая. Так как вас?

– Бурма. Нестор Бурма.

Он закрылся в своей конуре, поиграл с внутренним телефоном и сказал, что мадемуазель Левиберг меня ожидает. И добавил, где. На пятый этаж мне пришлось подняться пешком, потому что, хотя и существовали грузовые подъемники, установить лифты забыли. Во всяком случае противный привратник не смог указать мне ни одного подобного механизма. Мне было наплевать. Я взлетел по лестнице, перескакивая через две ступеньки, чтобы доказать себе, что все эти истории со старением, хотя и заставили меня немного расхандриться накануне, и только, по-настоящему Нестора Бурма не задевают.

Эстер Левиберг приняла меня в гостиной, которая вполне сошла бы за выставочный зал антиквариата. Она была загромождена картинами и массивной мебелью разных стилей, причем того уровня, когда каждая ножка стоит целое состояние, хотя меня лично такая обстановка никогда не вдохновляла. Да и холсты не принадлежали к числу тех, которые вызывают мой восторг, но их мне было трудно разглядеть, потому что комната была погружена в полумрак из эстетических соображений, которые легко понять. Но это не делало ее приветливее. Эстер Левиберг причесалась под кинозвезду Веронику Лейк. Тяжелая масса эбеновых волос скрывала обожженную часть лица. Как и накануне, она была в темном платье, которое больше напоминало мешок, чем изделие знаменитого модельера. Меня охватила огромная жалость, и я почувствовал себя не в своей тарелке. Преисполненный решимости говорить мало, но по делу, я приступил к нему тотчас же, как только было покончено с общепринятыми взаимными приветствиями. Есть ли у нее доказательства, что Морено вернулся? Она начала юлить, что меня не удивило. Она пригласила меня сесть на что-то вроде скамьи резного дерева, которая стоила несомненно дороже, чем плетеные кресла кафе "Флора", но была много жестче. Затем позвонила и велела явившейся служанке принести напитки, любезно позволив мне закурить трубку (что я сразу же и сделал) и узнав, каковы мои ставки. Я ей сказал.

– Давайте сразу же утрясем этот вопрос, – предложила она тоном делового человека, идущего прямо к цели.

Из-под подушки кушетки, на которой она устроилась, она извлекла пачку банкнот и передала мне. Увидев мою нерешительность, она прошептала:

– Ведь вы же брали деньги у Алисы.

Молча я принял пачку. Покинуть Алису, чтобы встретить Эстер, нырнуть в прошлое, превращавшее в муку сегодняшний день, – подобный ущерб требовал денежного возмещения. И оно не разорило бы "Ткани Берглеви". К тому же я чувствовал себя спокойно. Ведь в любом случае они повысят цены на носовые платки, к которым прибегают те, кто еще не выплакал все свои слезы. Я повторил свой вопрос:

– Какие у вас есть доказательства, что Морено вернулся?

– У меня нет веских доказательств... интуиция... Ах да! Недавно получила письмо. Анонимку.

Она выпотрошила добрую дюжину ящиков, так и не выловив упомянутое письмо.

– Посмотрим, посмотрим, – бормотала она, возвращаясь в свой темный угол. – Посмотрим, ведь не напрасно же я так разволновалась... мне решительно показалось...

Нервно ломая пальцы, она снова заговорила об интуиции, которая ее не обманывает, но ничего не уточнила. Я собирался ее успокоить и уже был готов вернуть ей деньги и сказать, что она может не опасаться Морено, который умер вечность назад, когда некто неожиданно положил конец моим поползновениям к честности и откровенности. Я почувствовал, как за спиной колышется гардина. Из-за нее вынырнул персонаж, излучавший сердечное тепло, которое обеспечило успех стольким тюремным воротам. Он был в элегантном, хорошо скроенном сером костюме делового человека после заседания административного совета. Коренастый, лысый, хорошо выглядевший для своих пятидесяти лет. Он был ярко выраженного семитского типа, и у него были глаза Эстер, но мигающего образца. Он не внушал симпатии. Лично мне он никогда не нравился.

– Извините меня, – произнес новоявленный.

У кого какой стиль. Он смотрел на меня без малейшего дружелюбия. Я встал.

– Здравствуйте, сударь, – приветствовал я его, чтобы не уступить ему в лицемерии.

Он прикусил губу, оглядел поднос с напитками, а потом направил свой взгляд ночной птицы на хозяйку дома:

– Ты меня звала? Эстер засмеялась:

– Нет, мой дорогой братец. Но это ничего не значит... Не уходи, – пискнула она, когда тот сделал вид, что хочет удалиться.

Она приподнялась на своих располневших ногах:

– В любом случае, мне хотелось бы представить этого господина. Старый друг, которого недавно встретила. Мой давний друг... господин Нестор Бурма... Господин Рене Левиберг...

Я поклонился. Он не шелохнулся, не протянул руку.

– ...Ты, конечно, припоминаешь его, Рене...

Последние слова она произнесла свистящим голосом.

И продолжала:

– Сейчас он частный детектив, а в то время он был... он был... всего лишь – она замолкла, а потом закончила с изрядной долей коварства – ...другом Жоржа Морено.

Торговец текстилем вздрогнул. От ярости его лицо побелело. Его орлиные черты застыли. Тяжелые веки замигали быстрее.

– Тебе бы следовало знать, что вспоминать об этом Морено мне так же приятно, как о Гитлере! – выкрикнул он глухим голосом.

– А вы злопамятны, сударь, – заметил я. – Я имею в виду Морено.

Он испепелил меня взглядом и ответил:

– Да, сударь. И тем хуже, если вам это не по душе.

– Злопамятство! – засмеялась Эстер. – Это семейная добродетель, которую мы тщательно взращиваем.