Кицунэ
Шрифт:
Я (устало). Можем уйти.
Мияко (вставая и засучивая рукава). И уйдём! Только сначала я вырву сердце этой служанки и сожру его у неё же на глазах!
И я, и официантка (одновременно). Что за…?!
Мияко (срываясь на рык). Потому что она тебе улыбалась! Никто не смеет заигрывать с моим господином, когда я рядом! А я рядом всегда, фыр-р-р…
Как вы понимаете, больше мы ни в какие кафе не заходили. Погуляли в центре, пошуршали осенними листьями на исторической территории Кремля. После длительной реставрации и разбивки парковой зоны там стало гораздо комфортнее, кицунэ вполне себе это оценила. К православным храмам она относилась с большим уважением, отвешивая золотым куполам низкие японские поклоны.
Потом мы спустились кварталами старых купеческих особняков к набережной. Волга в наших широтах редко замерзает даже зимой, но и ранней осенью от реки всегда веет холодом. Лисичка намотала шарф до самого носа и крепко держалась за меня, уверяя, что её вот-вот унесёт ветром, она видела этот мультфильм и не хочет рисковать. Я сказал, что вообще-то правильное название «Унесённые призраками», но она лишь надулась, в очередной раз обозвав меня занудой.
К музею мы вышли, нагулявшись всласть, примерно за полчаса до начала моей смены.
– Тебе нельзя просто так войти со мной и остаться.
– Почему? Скажи им, что я твой подарок.
– Боюсь, начальство этого не поймёт и не оценит. Согласно трудовому договору, ночной сторож должен быть один, находиться в музее после закрытия могу только я. Никаких друзей, знакомых, близких.
– Хорошо, мой господин, – не стала спорить кицунэ, умоляюще вскидывая бровки, – я подожду тебя в открытке. Ты ведь выпустишь меня, когда все уйдут?
– Само собой.
Мияко кивнула, поправляя шапочку, дождалась, пока я достану открытку, тяжело вздохнула и коснулась глянцевой бумаги указательным пальцем. В тот же миг её не стало, а изображение неуловимо изменилось. Девушка-лиса определённо была та же самая, но в другом костюме и с чёрными волосами. Теперь понятно, как она это делает.
Я аккуратно убрал её обратно в карман, огляделся по сторонам – не заметил ли кто из случайных прохожих фокуса с пропажей человека, убедился, что рассеянное внимание обратили разве что два школьника средних классов, и спокойно пошёл к музею. Далее ничего особенно интересного.
Старший научный сотрудник Оля передала мне ключи, предупредила о возможном отключении воды ночью, собственно, всё. Разве что я сам осторожно поинтересовался, уехала ли от нас японская делегация, всё ли им понравилось, не произошло ли каких-то эксцессов, ну там, вдруг что-то забыли или потеряли? Оказалось, нет. Всё хорошо, даже замечательно.
Улетели в Москву ещё вчера, всем очень довольны, увезли с собой кучу фотографий, местные сувениры из чакана, сухие чашечки лотоса и причудливый водяной орех чилим. Взамен оставили книги, переводы, небольшие подарки всем сотрудникам. Музей им очень понравился. Как говорят, Велимира Хлебникова вообще ценят в Японии. Почему нет?
Не знаю, что уж там японцы раздали местным хлебниковедам, но мне достался тот ещё подарок! Как только я закрыл все двери, проверил окна, отключил камеры и включил сигнализацию, то сразу же вынул из файла открытку с рисунком в стиле аниме, положив её на стол. Кицунэ материализовалась в ту же секунду, прямо со стола прыгая мне на шею:
– Альёша-сан, я так скучала-а! Кстати, ты не забыл положить в свою сумку мой чай?
Разумеется, не забыл, жить-то хочется. Пока лисичка, скептически обозрев мою комнатушку, хозяйственно взялась за чайник, я решил ещё раз обойти оба музейных крыла. Так положено, согласно правилам, ночной сторож должен совершать как минимум три обхода за смену.
Разумеется, никто этого не контролирует и вряд ли так уж скрупулёзно соблюдает. Но что-то тянуло меня пойти и посмотреть. Какой-то посторонний звук звучал в ушах, с каждым шагом становясь громче и явственнее. Клянусь Чубакой в белом платье Леи, это был… детский плач?!
– Полный бред. Откуда у нас тут дети? – вслух размышлял я, включая везде свет. – Школьные экскурсии для первоклашек проводятся в утренние часы. Даже если предположить, что кто-то из малышей заблудился, так неужели в течение всего дня его не нашли смотрители и не хватились учителя? Такого просто не может быть. По определению не может!
Однако, несмотря на тихие, жалобные всхлипывания, я тоже обнаружил ребёнка не сразу. Шести-семилетний мальчик забился в угол под стендами у так называемой лестницы, ведущей в никуда, настолько удачно, что, если бы не выглядывали мыски оранжевых кроссовок, его и вовсе можно было не заметить.
– Парень, ты откуда здесь взялся?
Коротко стриженный черноволосый малыш поднял на меня узкие азиатские глаза и захныкал ещё громче. Господи, да что ж делать-то? Я наклонился, опустившись на одно колено, легко поднял ребенка на руки и понёс:
– Ничего, ничего, держись! Всё будет в порядке, сейчас выпьем чаю с бутербродами, я позвоню в полицию… они найдут твоих родителей, мы… ох…
Почему-то с каждым шагом мне становилось тяжелее. Мальчик прильнул к моему плечу, обхватив меня тонкими ручонками за шею, но тело его, не меняя формы, неожиданно резко увеличивало вес. Казалось, что я тащу бронзовую или чугунную скульптуру.
– Сейчас… погоди, давай остановимся и…
Я упал на колени, а потом завалился вбок. Цепкий ребёнок словно прилип ко мне, его вес продолжал усиливаться, так что ещё чуть-чуть, и рёбра начнут трещать. Скинуть его мне уже не хватало сил, наверное, минимум двести килограмм давило мне на грудную клетку. Он уселся на меня сверху и впервые улыбнулся, показывая пасть, от уха до уха полную острых кривых зубов…
Когда я уже начал задыхаться, с небес раздался мелодичный голос:
– Конаки-дзидзи, кого я вижу?
– Кицунэ, он же просто человек… почему же ты…?!
– Глупый вопрос. Потому что это мой человек. – После чего я услышал неприятный хруст сворачиваемых шейных позвонков, невероятная тяжесть свалилась с моей груди, и Мияко-сан одарила меня нежнейшей улыбкой. – Ты слишком доверчив, мой господин. Как можно было поддаться на плач старика?
– Это был ребёнок, – неуверенно ответил я, кое-как сев на пол.
– Это был ёкай. – Девушка указала мне на валяющегося в углу смуглого лысого старикашку, с неестественно повёрнутой шеей, босого, с длинными грязными ногтями, одетого в одни лишь драные штаны, подвязанные грубой верёвкой. – Ёкай – вид злой нечисти, – пояснила кицунэ, брезгливо вытирая ладошки о мою же рубашку, – у нас в Японии каждый знает, что старик конаки-дзидзи всегда притворяется плачущим ребёнком. А потом, когда его возьмут на руки, он увеличивает свой вес так, что способен просто раздавить доброго простачка и сожрать его плоть.