Казнь
Шрифт:
– Я же просила. Он не хочет слушать!..
Но он схватил ее руку и, крепко сжимая, сказал с уверенностью:
– Я пойду! Не бойся. Ведь он про тебя догадывается, это ясно. Я приду к нему как чиновник от губернатора с внушением, и он подумает, что ты открылась губернатору и тот меня послал, и – согласится. Согласится непременно! – воскликнул он и даже засмеялся. – Заплатим, перепишем, а там…
Она согласно кивнула головою, но тотчас ею овладела тревога.
– Где мы возьмем столько денег?
Но ее собеседника, видимо, охватило оптимистическое настроение.
– Пустяки! Я достану шестьсот рублей да вещей наберу на двести. Вот восемьсот. Достань остальные!
Она решительно тряхнула головою.
– Завтра пришлю тебе! – ив порыве радости обняла его. – Милый, как я люблю тебя! Ах, если бы не эти деньги, эти проклятые деньги, которые связали меня преступлением! Но когда я подле тебя, мне все равно. Иногда я хочу, чтобы меня судили.
– Лиза! – воскликнул он, не на шутку пугаясь.
– Да, хочу! – прижавшись к нему, страстно продолжала она. – Я бы тогда рассказала свою жизнь. Сказала бы, как меня уговорили выйти за него, как я томилась от его ласк, не находя в себе для него ни одного доброго слова, чувствуя себя оскорбленной, как раба, которую купили на рынке. Ах, Иван, если бы он был груб и жесток, развратен и глуп, я бы меньше ненавидела его. Да! И потом я бы рассказала, как встретила тебя и полюбила.
– Тсс! – испуганно остановил он ее. – Ты не понимаешь, что говоришь! Нас могут слышать! Мы подле изгороди, вдруг у вас в саду кто-нибудь гуляет!
– Пусть! – сказала она упрямо. – Все равно они узнают про это рано или поздно. А ты? Ты разве отступишься?
Он побледнел, но в темноте она не увидела его лица.
– Нет!
– Так чего мне бояться! – сказала она.
– Однако нам грозит опасность. Бросим фантазии, милая, иди домой и приготовь назавтра деньги. Смотри, приближается гроза. Я провожу тебя!
Он нежно поцеловал ее, разнял ее руки и, взяв одну под свою руку, повел к дому. Они поднялись по крутому откосу.
– Иди! – сказал он, еще раз целуя ее.
В это мгновение ударил гром и гулко покатился по небу. Тяжелые капли упали на землю.
– Торопись! – сказал он.
– До свидания, милый! – Она быстро пошла, и он видел, как она скрылась в подъезде. Тогда он раскрыл зонтик и медленно, под проливным дождем, пошел в свою холостую квартиру, думая о Елизавете Борисовне, связь с которой и тяготила, и пугала его, и в то же время привлекала вспышками безумной страсти, во время которых он, слабый и безвольный, чувствовал себя полным энергии и жизни.
Елизавета Борисовна незаметно скользнула к себе в будуар, только горничная да швейцар знали об ее кратковременной отлучке. В это время в столовой был уже накрыт легкий ужин. Весенин с утра приехал из имения на велосипеде и почти все время сидел в кабинете с Сергеем Степановичем, обсуждая, по – видимому, что-то важное.
Вера сошла в столовую и, заварив чай, задумчиво опустила головку на руку. Ее заставил очнуться веселый голос Весенина:
– О чем задумались, барышня?
Она вздрогнула, но, увидев Весенина, улыбнулась. Он сел за стол, недалеко от Веры, и с ласковой улыбкой выжидательно глядел на нее. Она вспыхнула.
– Вы засмеетесь, когда я вам скажу.
– А вы скажите!
– Ну… – девушка замялась, – вот у нас гроза бушует, мы в защите и покое, а там бедные женщины и дети жмутся друг к другу в непокрытых избах!.. – Она густо покраснела. – Вот вы и смеетесь!
Весенин действительно улыбался, но на ее упрек покачал головою.
– Я улыбаюсь, глядя на вас и радуясь. Когда я приехал к Сергею Степановичу, вы ходили еще в коротком платьице, при вас была мадемуазель и вы числились в шестом классе, – а теперь… красавица барышня!
– Не зовите меня барышней! Что за противное слово.
– Другим словом не выразишь. Ну, девушка! А что до непокрытых изб, Вера Сергеевна, то я не смеюсь! Нет. И мне дороги эти ваши мысли. Только теперь уже это прошло и скоро совсем кончится. Избы мы им покрыли, да и всего восемь дворов было раскрыто, хлеб они уже засеяли, а пока берут от нас задатки и кормятся.
– А тиф есть?
Весенин слегка поднял плечи.
– Это есть, хотя и не так сильно, как в других уездах.
– Мне можно будет помогать им?
– Тифозным? Нет. Там и доктор, и фельдшер, и сестра, но если вы хотите работы в деревне – у нас всегда ее достаточно.
– И вы мне поможете? – глаза Веры заблестели. Весенин радушно засмеялся и кивнул головою.
– А пока вы мне за это стакан чая. Вот и папаша идет!
– По рюмке водки сперва! – сказал Сергей Степанович, входя и садясь к столу.
– Можно!
Весенин налил водку, и они выпили.
– Так вы завтра же к Долинину, – заговорил Можаев, беря с блюда кусок рыбы, – и уж постарайтесь к его приезду все оборудовать.
– Да уж устроим!
– То-то! А там и за работу! – Он с оживлением заговорил о будущей фабрике. Весенин поддерживал беседу, отвечая на всё его вопросы четко, быстро, но со своею неизменной усмешкою, которая скользила по его губам.
Вера налила чай и не столько слушала, сколько смотрела на собеседников. Она глубоко уважала обоих, считая их самыми умными и самыми честными из всех окружающих людей.
Весенин давал ей первые книги, отец выучил ее уважать человеческое достоинство, невзирая на сословные предрассудки. В их ясных, практических умах было столько поэзии, и широта их взглядов была так очевидна, что Вера издавна всех литературных героев соизмеряла с ними.