Казнь
Шрифт:
Анохов поспешно встал и пошел к выходу.
Слабоволие и жажда наслаждений! Зачем он встретился с нею?.. Легкая интрига превратилась в крепкую связь, скованную преступлением… Чего бы не дал он, чтобы сгладить прошлое, забыть его!..
Он шел и бешено бил по земле тростью. Так негодяй, попавшийся в воровстве, кается в нем и злится, что пойман и уличен.
Анохов прямо прошел в канцелярию губернатора и занял там деньги, чтобы на неделю успокоить своего врага. «Но больше я не могу. Я не богач, я живу жалованьем и кругом должен, – сказал он сам себе, и у него опять мелькнула мысль: – Уехать, уехать… и как можно дальше!..»
Грузов сидел в конторе Долинина, проверяя реестровую книгу, когда услышал тихий оклик. Подняв голову, он увидел за окном Косякова и, дружески кивнув ему, тотчас встал с места и прошел в столовую, в которой работал Долинин.
– Яков Петрович, – сказал он, – вы мне позволите сейчас уйти? В другой раз я больше…
Долинин махнул рукою.
– Идите, идите. Сегодня, вероятно, и не будет никого. Отберите только повестки, которые разослать надо.
Грузов простился и через несколько минут входил с Косяковым в трактир» Звезда», сохраняя таинственное молчание заговорщика и терпеливо ожидая рассказа Косякова.
Спустя добрый час времени они снова вышли на улицу и направились к своим палестинам, но теперь торжественная молчаливость сменилась веселым оживлением. У Грузова котелок был сбит на затылок, фуражка Косякова набекренилась. Они шли под руку. Косяков бойко выбрасывал ноги, словно сбивал по панели камешки, Грузов высоко подымал, ступая, свои колени, словно давал киселя кому-то невидимому, идущему впереди него. Оба они изрядно покачивались и, меняясь короткими фразами, заливались веселым смехом.
– Так припугнул? – спрашивал Грузов.
– У – ух как я его! – отвечал Косяков.
– Струсил?
– Дрожал как лист! Все, говорит, сделаю, не погубите карьеры!
– Ха – ха – ха!
– Наверное! Иначе ты знаешь? – Косяков останавливался и делал выразительный, но ему одному понятный жест рукою. Грузов радостно кивал, и они, взявшись под руку, снова продолжали свой путь.
В сенях своего домика они крепко поцеловались, и один вошел в дверь направо, а другой налево.
При входе Косякова больная жена его радостно заворочалась на месте и, смешав карты на столе, заговорила:
– Здравствуй, здравствуй! А я все гадала на тебя. Хорошо тебе будет, денег много, много. Только…
– Здравствуй, сорока! – снимая фуражку и идя за занавеску, ответил Косяков. – Значит, вела себя смирно, умницей и не плакала?
– Так, немножко, – ответила Софья Егоровна.
– Это с чего? Опять? – сердито откликнулся Косяков, причем за занавеской послышался треск кровати.
– Скучно мне, Никаша, – заговорила, оправдываясь, женщина, – сидишь, сидишь. Гадаешь, а потом думаешь… Вот бы гулять пошла, на улице светло, светло…
– Глупости, пыль, жара, – вяло отозвался Косяков.
– По пыли бы ногами потопталась. Господи! И за что мне!.. Опять, для тебя – вижу я – обуза обузой. Ни тебе хозяйкой, ни тебе женой. Урод, калека… умереть хочется. Лягу я в сырую землю в тесном гробу и буду лежать смирно – смирно…
– Будешь, будешь, – уже сквозь сон ответил Косяков и захрапел, а Софья Егоровна откинулась к спинке кресла, заломила руки в отчаянье и заплакала.
Спал и Грузов в своей крошечной комнате, предварительно намазав мазью верхнюю губу и наказав мамаше разбудить его к семи часам.
В семь часов он проснулся и, приведя себя в порядок, пошел к Косякову.
– Здравствуйте, здравствуйте, – радостно приветствовала его Софья Егоровна, – а вы за ним опять? Крикните ему, он и проснется. Я всегда его так бужу!
– Никанор! – крикнул Грузов.
– А? Что? Пора? – послышалось из-за занавески.
– Самый раз!
– Я мигом!
Косяков заворочался и через минуту вышел, натягивая на себя пиджак.
– Моя-то сорока, смотри, мне денег нагадала, – сказал он шутливо, – я ей за это орехов принесу.
– Принеси цветков мне. Я их поставлю и нюхать буду, а потом зажмурюсь и подумаю, что гуляю по лужку, – попросила Софья Егоровна, и лицо ее приняло мечтательное выражение.
– Фантазии все! Ну, да гадай лучше – и цветов принесу. Что нагадала еще? А?
Жена смутилась.
– Так, всякое…
Косяков взялся было уже за фуражку, но при ее словах остановился и сказал:
– Ну, что еще? Говори!
Она смутилась еще сильнее и едва слышно ответила:
– Так… глупости… будто казенный дом выходит…
Косяков вздрогнул. Как все невежественные люди, он был суеверен, и лицо его вдруг приняло сердитое выражение. Он подбежал к жене и торопливо стал собирать со стола карты.
– Казенный дом! – говорил он сердито. – Ах ты, глупая сорока! Еще напророчь, проклятая. Вот тебе, поганая, вот! И не будет тебе карт!
Он хлопнул ее картами по носу и быстро переложил карты на комод. Софья Егоровна заплакала.
– Никаша, что же я без карт? Одна! Милый! Не сердись на меня, глупую. Никашечка!
Но он надел фуражку и сердито вышел из комнаты.
– Нет на нее смерти и нет! – сказал он, когда они вышли на улицу. – Да, теперь я ее в больницу отдам, и кончен бал! Сил нет! Острог нагадала, нате-ка!
– Брось! – успокаивал Грузов. – Гаданья – глупости.
– Все же неприятно! – ответил Косяков.
– Ну, ну, – остановил его Грузов, – что ты ему говорить будешь?
– Ему-то? – Косяков передернул плечами. – Я уже обещал ждать неделю и буду! Но тем временем мы можем к ней наведаться? А?