Чтение онлайн

— Я бежала к реке, — тихо говорила она, — и знала, что вода в ней ледяная. Она так сверкала на солнце, что теплой быть не могла. Я это понимала, но все равно хотела добежать как можно скорее, чтобы броситься в нее и забыть что-то страшное, чего я в тот момент уже не помнила, но знала, что потом опять вспомню и пожалею, если не добегу. В то же время я бежала так долго, что постепенно стала замечать, какая красота кругом. Все было так зелено, так чисто, небо такое синее, песок на берегу такой белый и тоже чистый, что постепенно мне стало казаться глупо, что я так быстро бегу среди всей этой красоты и ни на что не обращаю внимания.

Чувствовалось, что сон излагается не ему первому. Сюжет был строен и отточен о реакцию предыдущих слушателей, детали отобраны с тем расчетом, чтобы оттенить главную мысль. Свечников уже начал догадываться, к чему идет дело: этот сон вернет ей любовь к жизни. Сейчас она проснется, соберет вещи, сойдет на первой же станции и пересядет на обратный поезд. Или нет: снимет с полки чемодан, откроет его, достанет ампулы с морфием и, высунув руку в окно, медленно разожмет пальцы.

— Я побежала тише, затем перешла на шаг, и, как только я это сделала, река оказалась прямо возле моих ног. Я взглянула на нее и отшатнулась. Вблизи она была не та, что издали, а совсем черная, с омерзительными буро-черными водорослями в глубине. От течения они шевелились, как чьи-то щупальца.

Ида Лазаревна замолчала.

— И что дальше? — спросил Свечников.

— Потом я проснулась.

— И решила, что жить все-таки стоит?

— Все получилось само собой. Я поняла, что не сумею впрыснуть себе морфий.

— Из-за этого сна?

Она покачала головой.

— Нет. Просто, пока я спала, у меня украли чемодан.

Та война, на которой убили ее жениха и которую одни называли Великой, другие — империалистической, совсем недавно была единственной, но теперь требовала каких-то определений, чтобы не спутать ее с нынешней. Эта начиналась как болезнь, та — как праздник. С галицийских ратуш казаки срывали черно-желтые австрийские знамена, среди олив и виноградников сражался галиполийский десант, зеленый флаг с полумесяцем на корме торпедированного броненосца «Мессулие» погружался в жемчужные воды Босфора, цеппелины воздушными китами нависали над ночным Парижем, и прожектора, пытаясь нащупать их нежное беззащитное брюхо, чудовищными стрелками шарили по небесному циферблату. В Мраморном море бродили под водой британские субмарины. Опутанные водорослями бесприютные странницы, стальные рыбины, питаемые деревянными птицами, они всплывали из глубин навстречу гидропланам, приносившим в когтях топливо, бекон и галеты для экипажа. Индийские стрелки высаживались в Гавре, шли под гнусавый голый голос флейты в руках вчерашнего заклинателя змей, женщины осыпали их цветами. Обо всем этом Свечников читал в газетах, но там, где позднее оказался он сам, не было ни цеппелинов, ни флейт, ни француженок, ни даже казаков с их неотразимыми пиками, только разбитые польские дороги, трупный запах над полями и окопы, окопы, странно чистые во время боев, когда от напряжения тела и души все съеденное сгорает в человеке без остатка, вонючие в дни затишья.

Казаков он впервые увидел в шестнадцатом году, на Днепре и радовался им, как ребенок, которому наяву показали картинку из любимой книжки, а три года спустя, на берегах Камы, в предрассветной мгле с ужасом узнал их по наклону висевших за спинами винтовок. Они по двое выезжали из-под обрыва, в тумане видны были только их силуэты, и бойцы думали, что это свои, а он узнал их сразу, потому что из всей кавалерии одни лишь казаки носили винтовку не через левое, а через правое плечо, чтобы удобнее было садиться на лошадь.

В соседнем номере наконец-то выключили радио. Свечников начал задремывать, когда в дверь постучали. Он сел на кровати, вдел ноги в ботинки и лишь потом сказал:

— Входите. Не заперто. Вошла Майя Антоновна.

Через пять минут она уже вынимала из сумочки и раскладывала на столе открытки, письма в длинных заграничных конвертах, фотографии молодых людей в купальных костюмах. На открытках были красивые иностранные города, снятые преимущественно летом. Изредка попадались пейзажи.

С гордостью рассказано было, что их кружок ведет переписку с двенадцатью зарубежными клубами, в основном, конечно, из социалистических стран, и осенью Центральный совет в Москве по всем показателям должен присвоить им статус клуба.

— И о чем вы пишете? — поинтересовался Свечников.

— Рассказываем о нашем городе, о природе края, о культурных достижениях, — отрапортовала Майя Антоновна. — Многие наши кружковцы собирают открытки, марки. Переписка дает им возможность постоянно пополнять коллекцию.

Она стала говорить, что эсперанто сближает людей, у них в кружке парень и девушка так сблизились на этой почве, что решили пожениться. Когда ей довелось быть в международном эсперантистском лагере, который ежегодно проводится под эгидой ЦК ВЛКСМ в Крыму или под Киевом, ее соседке по бунгало один венгр на эсперанто признался в любви. Теперь она собирается за него замуж.

Нашлась и фотография этой счастливой пары. Они стояли на фоне волейбольной сетки, девица прижимала к груди большого надувного крокодила.

— Это при том, — сказала Майя Антоновна, — что языком она тогда владела плохо. Сами видите.

— Что я вижу? — не понял Свечников.

— Что она плохо знает эсперанто. Хуже всех в лагере.

— Каким образом я могу понять это из фотографии?

— По крокодилу. У нее же крокодил.

— И что?

— Как? — изумилась Майя Антоновна. — Вы не знаете про зеленого крокодила?

— Не знаю.

— Это старинная эсперантистская традиция. Разве в ваше время ее не было?

— Нет.

— А что значит на эсперанто слово крокодил, знаете?

— Может быть, раньше и знал, но забыл. Столько лет прошло.

— Оно означает глупец, дурачок. Заменгоф придумал его в шутку, и оно привилось. В каждом эсперантистском лагере обязательно есть надувной крокодил. На вечерней линейке его вручают тому, кто в этот день сделал больше всех ошибок в разговоре. Специальные люди ходят по лагерю и подслушивают, а потом выносят свое решение.

— Мудро, — оценил Свечников и встал. — Давайте немного прогуляемся по городу.

Уже на улице он сказал:

— Вы подарили мне брошюру, автор — Варанкин. Вам что-нибудь про него известно?

— Нет, к сожалению.

— Никогда ничего о нем не слышали?

— Никогда, — виновато ответила Майя Антоновна.

Впервые Свечников увидел его осенью 1919 года, когда пришел в Дом Трудолюбия на занятие эсперанто-кружка для начинающих. Прошу, товарищи, пересесть поближе ко мне. Ближе, ближе. Не стесняйтесь! Я вас не укушу. В тот раз явились большей частью новички, поэтому начал он с Вавилонской башни. Гомаранисты поминали ее постоянно. В одной их брошюре утверждалось, что земной Эдем продолжал существовать даже после того, как Адам и Ева были оттуда изгнаны, и лишь с вавилонской катастрофой, засыпанный обломками, исчез окончательно.