Каторга
Шрифт:
Они объяснили это тем, что приглашенный в компанию "специалист по взлому касс" Павлопуло испугался во время убийства и убежал.
Принялись отыскивать Павлопуло.
Оказалось, что он с тех пор совершил еще одно преступление.
Павлопуло попался при ограблении казначейства где-то в Крыму. Забравшись с вечера в казначейство, он за ночь взломал кассы, набил карманы деньгами и ждал, чтоб его сообщники открыли двери казначейства. Услыхав, что двери открывают, Павлопуло с карманами, набитыми деньгами, подошел. Двери открылись - перед Павлопуло была полиция.
– Один из моих помощников, подлец, продал!
– со вздохом говорит Павлопуло.
Его судили, осудили, и он шел уже по дороге в Сибирь.
– В это время меня эти негодяи, которые Лившица, - царство ему небесное, - убили, и выдали! Всю карьеру мою перепортили.
– Какую же карьеру?
– У меня уж "сменщик" готов был. Все налажено. Как только приду на место, сейчас же уйду, за границу бы, и занимался бы и сейчас своей настоящей специальностью!
– Именно?
– Кассы бы открывал!
И Павлопуло говорит это с таким вздохом. У него сильный греческий акцент. Он говорит, собственно:
– Кассии открывали би!
И в слове "кассии" у него звучит даже нежность. Словно имя любимой женщины.
Павлопуло был возвращен с дороги, препровожден в Одессу, - и вот перед судом предстали: Каминкер, все время плакавшая, дрожавшая, тщедушная, пожилая еврейка; Львов, здоровейший верзила, с апатичным взглядом, все время рассматривавший потолок, стену, публику, судей, не обращавший ни малейшего внимания на то, что происходит, словно не его дело касалось! Все время без удержу рыдавшая и кричавшая: "я не виновата! я не виновата!" - вдова, покупательница заведомо краденого, оглохшая в тюрьме, ходившая на костылях, когда-то, должно быть, очень красивая, молодая еще, еврейка Луцкевич, объявившая суду:
– Прошу не сажать меня около Томилина - он меня убьет.
В кандалах Томилин, успевший уж за это время много раз судиться, осужденный в каторгу, спокойный, очень кратко, но ясно и обстоятельно разъяснивший суду, как было дело.
И страшно интересовавший публику, судей, присяжных, в кандалах же, как уже осужденный в каторгу, живой, подвижной, средних лет, грек Павлопуло.
– Вы меня знали раньше?
– спросил он у свидетеля-пристава, специалиста по розыскам.
– Нет, не встречал.
– А имя "пана" вам было известно?
– Ну, еще бы!
В голосе свидетеля даже послышалась почтительность.
"Пан" - это воровская кличка Павлопуло.
В воровском круге Павлопуло получил кличку "пана" за свою привычку к "хорошей", широкой и богатой жизни. За кутежи и франтовство.
– По тридцати рублей рубашечку носил!
– вздыхал на Сахалине Павлопуло.
– Паутина-с, а не полотно!
Кличку "пана" Павлопуло получил за то, что он шел только на очень большие, крупные дела.
– Мое дело - банки, конторы. Из частных лиц - разве кто уж очень богат, - ну, к нему пойду, у него попрактикую!
Словно снисходил до частных лиц! "Мелкой практикой" Павлопуло не занимался совсем.
"Паном" его звали еще за необычайно презрительное, высокомерное отношение ко всей воровской братии. "Достойными уважения" и его общества, из людей его профессии, Павлопуло считал только трех-четырех, "таких, как и он".
– Один есть такой в Москве. С остальными я встречался за границей.
Имя "пана" гремело не только в России. Он был известен в Румынии, Турции, Греции, Египте.
– Вообще на Востоке!
– пояснил "пан" присяжным.
Когда полицейские рассказали суду все это про "пана-Павлопуло", Павлопуло поднялся с места и, звякнув кандалами, ткнул пальцем в грудь.
– Пан - это я!
Старые судейские потом говорили, что более оригинального подсудимого не видывал суд.
Павлопуло обратился к свидетелю, сыну покойного Лившица.
– Скажите, пожалуйста, вы знаете кассу вашего покойного батюшки?
– Да. Она у меня и до сих пор.
– Она такой-то формы? Марка такая-то?
– Да.
– Замок с таким-то секретом? Отпирается так-то и так-то?
Павлопуло рассказал мельчайшие подробности всех секретов кассы.
– Да. Да. Да.
– Скажите, для того, чтобы касса открылась без звона, что надо сделать?
– Право... не знаю...
– Припомните хорошенько. Там есть с такого-то бока такая-то кнопка. Если вы ее прижмете, касса откроется без звона.
– С такого-то бока, вы говорите?
– Да, да, вы не торопитесь. Вы припомните. Там должна быть такая-то кнопка.
– Да! Совершенно верно! Есть такая кнопка, и, если ее прижать, касса, действительно, отпирается без звона!
– припомнил свидетель.
– Вы видите!
– обратился Павлопуло к суду.
– Я лучше знаю его кассу, чем он сам!
Павлопуло отрицал всякое свое участие даже в умысле на убийство.
– Неужели я на такую глупость способен?!
– восклицал он горячо и убедительно.
– Зачем мне? У меня, слава Богу, есть своя специальность!
Так и сказал: "слава Богу". И так часто и с таким увлечением упоминал про "специальность", что председатель, наконец, спросил:
– Про какую это вы все "специальность" толкуете?
– Кассии открывати!
– А!
– Я за свою специальность даже кандалы ношу!
– с гордостью говорил Павлопуло, словно и ни весть какой знак отличия получил.
– Я за свою специальность, вы слышали, за границей известен. Я за свою специальность Сибирь получил!
– Я, господа присяжные, такой же, как они, вор. Но другой специальности!
– пояснил он присяжным.
– Мы разделяемся на разные специальности. У кого какая, тот той и держится. Карманник - он карманник, и по парадным дверям шубы красть, - это уж не его дело. На это есть "парадники". Парадник опять-таки в поездах пассажиров обкрадывать не пойдет. Он этого дела не знает! На это есть "поездошники". На все свои специальности. Я специалист по открытию касс.