Катастрофа
Шрифт:
Евгений продолжал пикироваться:
— Кто посылал их на улицу? Сидели бы дома, пили чай из самовара. И никаких не было бы жертв. Так-то!
Иван Алексеевич промолчал.
— Вижу, не желаешь обсуждать! — не унимался Евгений. — А ведь в споре рождается истина.
— Не истина, но глупость — это точно! — отмахнулся Бунин. — Каждый несет свое, собеседника не слушает — вот ваши споры. И если мне ты, братец, не будешь мешать, то я почитаю, что наши газеты пишут.
— Читай, читай! Меня к обеду не ждите. Есть дела на деревне.
Евгений удалился, а Иван Алексеевич продолжил чтение.
Газеты с тревогой сообщали, что «большевики проводят среди войск зловредную агитацию», что распропагандированные части петроградского гарнизона отказались отправиться на передовые позиции.
Назывались имена главных виновных. Это член ЦК большевиков Зиновьев-Радомысльский Овсей Гершон Аронов и руководитель этой партии Ульянов-Ленин Владимир Ильич. Газеты обвинили Зиновьева в том, что он призывал к провокационной «мирной вооруженной» демонстрации. Вместе с демонстрантами на улицы Петрограда вышли и солдаты. Первый пулеметный полк притащил с собой на эту «мирную» демонстрацию даже… пулеметы.
И вот результат — гора трупов.
* * *
Тягостные мысли Бунина прервал приход Юлия.
— Вот ты где спрятался! — живо проговорил он. — Я Евгения встретил. Сетует, что ты нынче не в духе.
— Ах, при чем мое настроение! Что творится в России, уму непостижимо.
— Да, революционная вспышка страшна! Но она оживит нашу жизнь, привлечет к правлению страной новые, здоровые силы. Роду Романовых три столетия. Самодержавие изжило себя. А вот Учредительное собрание, которое под свои знамена соберет все самое прогрессивное, все самое…
— Соберет «прогрессивных тупиц» — так, кажется, Достоевский выражается.
— Ну, в любом государственном органе непременно какое-то число его членов окажется посредственными личностями. Вспомни английский парламент: да, там не только мудрецы. Но с каким блеском они решают государственные вопросы!
— Я никогда не был монархистом, но чем наше самодержавие хуже английского парламента? — вскинулся Бунин. — Ведь Николай давно ничего не решал сам. За него это делали Государственный совет, толпы приближенных, Горемыкин, Витте, Распутин, та же Государственная дума!
На садовой дорожке показалась Вера Николаевна.
— Спорщики! — умиротворяюще сказала она. — Вы кричите так, что в доме стекла дрожат. Обед ждет вас.
Юлий, знавший о симпатии к себе невестки, шутливо пожаловался:
— Верочка, твой муж с каждым днем правеет. Он стал консерватором большим, чем английский король. Иван не признает ни Учредительного собрания, ни роли передовой интеллигенции…
Бунин расхохотался:
— Братец, ты меня уморил: «передовая интеллигенция». — Уже начиная с декабристов, российская интеллигенция послушно следовала за метаморфозами европейского социализма. Сначала она восторгалась Фурье и Прудоном, затем — бреднями Маркса. Она давно витает в облаках, о деревне судит по пьесам Чехова да по собственным дачным впечатлениям.
— Как ни парадоксально, этот отрыв от народа стал еще заметнее с середины девятнадцатого века, с той поры, как отменили крепостничество, — согласился Юлий.
Неожиданно вступила Вера Николаевна:
— Да, с той поры, как в ряды интеллигенции из дворянской аристократии стала вливаться армия разночинцев…
Бунин с одобрением посмотрел на супругу:
— Попала в точку! И почти все они были воспитаны чтением книг политических мыслителей Запада. В чужих демократиях разбирались лучше, чем в собственной, российской. Или точнее: свое понимали меньше чужого, заграничного..
3
Уже за борщом Иван Алексеевич продолжил разговор:
— Не имея собственных мыслей, эти горе-мыслители механически переносили чужие образцы демократии на отечественную почву. В чем призыв Маркса? Ведь, по сути, он направлен на презрение всего духовного…
— Но это ловко завуалировано! — уронил Юлий.
— Нет, откровенно до цинизма! — поддержала мужа Вера Николаевна, смолоду читавшая Маркса и его российских последователей.
Бунин продолжал:
— Вся суть мышления Маркса и западного человека направлена лишь на одно: деньги, деньги, деньги! А российская психология иная, она более романтичная и куда более духовная. Нестяжательность в крови у русского человека. Вспомни Достоевского. Как верно он подметил: наш человек не может жить без цели, без духовных ориентиров. Неужели наши радикалы не видят, что не могут у нас прижиться идеи ни Фурье, ни Маркса! А если, не дай Бог, приживутся, то разовьются в столь уродливую форму, что породивший их Запад не узнает.
Юлий недовольно поморщился:
— Иван, ты многое говоришь разумно! Но согласись: существует же эволюция общества. Иначе закоснело бы человечество в развитии, жили бы еще в каменном веке.
— Вот-вот! — обрадовался Бунин. — Именно эволюция, а не революция. Если наше капиталистическое общество естественно, без потрясений перейдет в коммунистическое — замечательно! Но ведь глупо и преступно силой ломать один строй и террором вводить другой. Исключительно по той причине, что Струве, Дану или Савинкову, по духу или просто по личным соображениям, угоднее социализм, чем капитализм.
— А нас спросили, хотим ли мы социализма? — горько вздохнула Вера Николаевна. Повернувшись к прислуге, она вполголоса уронила: — Не забудь белого вина к рыбе!
Разлили «Пети-виолет» в бокалы. Ели громадных жирных карпов. Иван Алексеевич любил рыбные блюда. Вера Николаевна старалась угождать мужу, «баловать» его, как она шутила.
Чай накрыли в беседке. Самовар уютно гудел, свежий мед был на диво ароматен, а калачи не успели остыть. Все настраивало на мирный лад.
Бунин грустно вздохнул: