Катастрофа
Шрифт:
Консьержка протянула ему газеты. Верх первой полосы «Последних новостей» был украшен громадным заголовком:
ДНИ РЕВОЛЮЦИИ. СЛАВА БОРЦАМ ЗА СВОБОДУ!
Торопливо стал читать — вздох огорчения вырвался из груди его: хотя в Кронштадте восстание против большевиков, но они власть из своих рук не выпускают. Передовица взывала:
К свободе!
…Мы знали, что освобождение России придет изнутри, а не извне. Мы не верили в то, что Россия может быть спасена иноземным вмешательством. Мы не верили и в то, что народ примет освобождение из рук тех, кому он боялся бы вверить свою судьбу на другой день по восстановлении порядка.
«Писал Милюков, — решил Бунин. — Это его тяжеловесный слог времен Тредьяковского. И опять пустословие, неуемное стремление выдать желаемое за действительное. Вот уж точно: от избытка чувств уста глаголят. Впрочем, что нам делать, если не надеяться на чудо? Может, и впрямь дело на сей раз выйдет? Большевики — жалкая кучка, а ненавидящих их — миллионы. Господи, как хочу домой!..»
Пожаловали Толстой и автор будущих многочисленных уголовных романов Николай Брешко-Брешковский. Толстой поставил на стол бутылку дорогого вина и пророкотал:
— Взят Псков! Ленин со своей шпаной сбежал в Германию.
— Достоверные факты! — замотал головой Брешковский и стал разливать вино. — И Питер тоже в руках восставших.
— Положим, большевиков прогонят, — допустил Бунин. — Но кто займет их место? Кто поведет Россию? Милюков? Шульгин? Или, не дай Бог, Савинков со своими ушкуйниками? Где гарантии, что они будут лучше нынешних правителей?
— Гарантия одна, — хохотнул Толстой, — хуже большевиков никого не бывает. А править Россией — новой Россией! — будет Учредительное собрание.
* * *
Теперь Бунин, после долгого перерыва, лихорадочно заносил в дневник:
8 марта.
«…С волнением (опять!) схватился нынче за газеты. Но ничего нового. В «падение» Петербурга не верю. Кронштадт — может быть, Псков тоже, но и только…
Вечером заседание в «Общ. деле», — все по поводу образования «Русского комитета национального объединения». Как всегда, бестолочь, говорят, говорят…
Возвращался с Кузьминым-Караваевым. Он, как всегда, пессимист. «Какая там революция, какое Учредительное собрание! Это просто бунт матросни, лишенной советской властью прежней воли ездить по России и спекулировать!»
10 марта.
«По газетам судя, что-то все-таки идет, но не радуюсь, равнодушие, недоверие (может быть, потому, что я жил ожиданием всего этого — и каким! — целых четыре года).
…Американский Красный Крест получил депешу (вчера днем), что «Петроград пал». Это главное известие».
— Господи, зачем попускаешь злодеям, попирающим Россию! Освободи ее, услышь мольбы, которые к тебе возносим… — Бунин взывал к образам.
Но неведомы пути Его.
2
Что же случилось в Кронштадте в те мартовские дни?
2-го числа на вечернем закате распахнулись крепостные Цитадельные ворота. Оттуда — кто пеший, кто на санях — появилось сотни полторы хорошо вооруженных ружьями, пулеметами и гранатами военных. Они держали путь к большевистскому Ораниенбауму.
В морской цитадели русской Балтики победил антисоветский мятеж. Но над городом реял… красный флаг.
В рупоре мятежников — «Известиях Военно-революционного комитета Кронштадта» — появилось воззвание, в котором рекомендовалось «всем советским работникам и учреждениям продолжить работу». Была опубликована резолюция, принятая двадцатитысячным митингом рабочих, матросов и солдат крепости. Митинг прошел под председательством главы Кронштадтского совета П.Д. Васильева, который был убежденным членом партии большевиков.
Его большевистство идет несколько вразрез с догматическими утверждениями некоторых советских специалистов, семь десятилетий твердивших, что мятеж был организован «эсерами, меньшевиками, анархистами и белогвардейцами при поддержке иностранных империалистов».
Наиболее видных представителей других партий большевики к этому времени успели свести под корень. Так что в красном гарнизоне трудно было найти «белогвардейцев», и тем более нельзя говорить про «поддержку империалистов», ибо восставшие были брошены, по сути дела, на произвол судьбы.
Возмущение назревало давно и постепенно.
Причин тому много.
Первое — дела деревенские, Дела невеселые. Ведь почти все, чьи груди сегодня обтягивали полосатые тельняшки, родились и выросли на селе.
Летом девятнадцатого года многие моряки сумели побывать в отпусках, навестить родные деревни. И прежде они получали письма оттуда, из которых знали о крестьянских тяготах.
Но то бесправие и та страшная разруха, до которой довели большевики деревню и свидетелями которой стали те, кто завоевывал власть кремлевским вождям, потрясли видавших виды моряков.
Несмотря на победы над Колчаком, Деникиным, Юденичем и главными силами интервентов, несмотря на завершение гражданской войны в конце двадцатого года, большевики не собирались прекращать политику продразверстки.
Всякий, живший в селе, мог рассказать о сокрушающей деятельности продотрядов. Власти закрывали глаза на ту жестокость и откровенный грабеж, которым занимались эти самые отряды. Ведь часть добычи шла в закрома «пролетарской» власти. Да и кронштадтские матросики знали об этих разбоях не только понаслышке — по собственному опыту: «принимали участие», «реквизировали излишки, кой-кого к стенке ставили»…
3
Не удержусь, приведу свидетельство Марины Цветаевой, которую голод загнал однажды в поездку с продотрядом. Побывала она на станции Усмань Тамбовской губернии. Вот как происходили эти рейды:
«Трагически начинаю уяснять себе, что едем мы на реквизиционный пункт и… почти в роли реквизирующих. У тещи сын — красноармеец в реквизиционном отряде. Сулят всякие блага (до свиного сала включительно). Грозят всякими бедами (до смертоубийства включительно). Мужики озлоблены, бывает, что поджигают вагоны. Теща утешает: