Чтение онлайн

Владел ли он собою? Мог ли допустить такое в нормальных обстоятельствах? Я не воспринимала сцену как вызов. Кому или чему вызов? Человек был раздавлен ужасом свершившегося, — насколько он отвечал за себя?

Фромм был невменяем. Достал из кармана пистолет, бросил на пол, вытянул из брюк ремень и стал прилаживать его к поручню в виде удавки.

Это он здорово придумал — покончить с собой в убежище. Я с восхищением наблюдала. В тот момент меня интересовало, сумеет ли он покончить с собой или не сумеет…

Петли у Фромма не получалось: слишком коротким оказался ремень. Он оставил его на поручне и, поддерживая брюки, вошел в одну из металлических дверей, сначала безуспешно подергав ее на себя, а затем догадавшись утопить в стенку переборки. Над дверью зеленело табло — «Кухня-столовая».

Фромм долго не появлялся. Неужели он там довершил свой умысел? Я поползла проверить, по дороге подняла пистолет, сунула его себе за лифчик. Едва я приблизилась к растворенной двери, показался Фромм. Он держал банку из оловянной фольги. Рот, подбородок и грудь были у него мокрыми. Икая, он взглянул на меня без удивления.

— Пить! — я собою не владела.

Я только воду видела. Фромм протянул мне недопитую банку, а сам скрылся за противоположной дверью. «Спальня» — светилось на ней.

Я помнила эту спальню, стилизованную под кантрихоум, сельский домик. В широкие окна смотрят прекрасные ландшафты. Мастерски устроена панорама, создающая ощущение простора и воздуха, — лес, поля, река, на горизонте горы… Нажмешь на кнопку — фонограмма живых звуков мирного сельского быта: пение петухов, квохтанье несушек, шумы дождя и ветра. Специальная программа управляет интенсивностью освещения панорамы, создавая иллюзию то раннего утра, то вечернего заката, то ночного неба со звездами…

Зачем все это выдумал человек? Зачем искусственно воспроизвел то, чем мог владеть в натуре? Почему согласился на заменители? Почему не отстоял себя и свое право на настоящую природу?..

Это был лимонный напиток. Я не заметила, как высосала все до последней капли. Жажда не ослабла. Но все же я, видимо, взбодрилась, если подумала, что вкус лимона — химия: настоящий лимон не годился для приготовления напитков людям, заключающим себя в противоатомное убежище…

В кухне я нашла на столе бутылки с минеральной водой. Я пила и пила, чувствуя, что и меня начинает клонить ко сну. Потом появилась Гортензия и тоже жадно пила воду.

Прежде я ненавидела эту беспринципную женщину. Но я не желала ей зла теперь, когда всех нас затопило горе.

В грязном, оборванном, залитом кровью платье Гортензия нисколько не походила на себя прежнюю. Куда подевалась ее красота? Куда подевалось обаяние?

— Ты жива? — спросила Гортензия. Ноздри ее раздувались — ее душило бешенство. Я даже опешила: неужели человек не сделал никаких выводов из того, что произошло? Неужели остался столь же нетерпимым и мелочным, как и прежде?..

— Откуда ты взялась, Гортензия? — осадила я ее контрвопросом.

— Я имею то же право на убежище, что и ты!

— С тою лишь разницей, что я ни у кого не собиралась отнимать ключ, а ты привела с собой шайку негодяев!..

Дикая, постыдная схватка. Но мне хотелось раз и навсегда выяснить наши отношения, и я не сообразила, как сделать это лучше.

— Я сама по себе, а те — сами по себе!

— Ладно, не будем ссориться. Какое-то время нам придется пожить вместе. Пусть лучше это будет взаимопонимание, чем неприязнь.

— Идет, — кивнула Гортензия. — Только выбрось из головы, будто я обязана тебе… Ключ был у тебя и у Такибае, у Атанги было два ключа, один из которых был твердо обещан мне…

Вот оно что?! Заговор ублюдков, исполнявших чужую волю! Мне стоило немало сил не продолжать эту тему.

— Нужно выяснить, надежно ли все закрыто. Нас подстерегают снаружи… И потом — точно сосчитать запасы воды и продовольствия…

Шкура, собственная шкура по-прежнему беспокоила Гортензию.

— Прежде всего, — возразила я твердо, — мы должны привести себя в порядок. А затем выбрать старшего… Иди посмотри, что с Фроммом. Без него мы не управимся с хозяйством этой стальной могилы!

Ненависть, ненависть источало все существо Гортензии. Однако она подчинилась — пошла в спальню.

«Мира между нами не будет», — решила я и тотчас подумала, что Гортензия может убить беззащитного Фромма — кто знает, что у нее на уме?

Когда я отодвинула дверь, — а двери отодвигались легко и бесшумно, — Гортензия с ножом стояла подле спавшего на полу Фромма: у него не хватило сил добраться до кровати.

Гортензия обернулась — нож выпал из ее рук. Она тотчас подхватила его и так стояла, колеблясь, нападать или не нападать.

Роковая минута. Я допускаю, что Гортензия не вполне владела собой.

— Верни нож и считай, что я ничего не видела, — сказала я. — Иначе я пристрелю тебя. — И достала из-за лифчика пистолет. — Если бы даже тебе удалось убить меня и Фромма, ты бы никогда не выбралась отсюда…

Я говорила все это нарочно, не подозревая, что мои слова очень близки к истине.

Лицо Гортензии исказилось. Она закричала и затопала ногами в истерике:

— Черномазая! О жаль, жаль, что я не зарезала тебя!..

Она неестественно выгнулась, свалилась на ковер и некоторое время дергалась, издавая нечленораздельные звуки, а потом затихла.

Ее слабость придала мне силы: теперь я знала, что могу полагаться только на себя. Я забрала нож, большой и страшный — с выскакивающим лезвием, и поползла в кухню, заключив, что, если там нашлась вода, найдется и все остальное, необходимое для помощи пострадавшим.

Слева в углу, между широкими, безжизненными окнами, стоял шкаф. Светилась на нем надпись — «Утолить голод и жажду». Справа такой же шкаф — «Неотложная помощь»…