Катализ
Шрифт:
И тут подошел официант.
— Господа желают чего-нибудь?
— Принесите, пожалуйста, сигарет, — попросил Женька.
— Марка? — спросил официант.
— «Чайка», — брякнул Женька, почему-то вдруг вспомнив детство, школьный двор, майский солнечный день и сигарету «Чайка», одну на троих, которую он тайком стянул у отца.
Официант записал. Потом наклонился над столом очень низко и шепотом спросил:
— Господа не зеленые?
— Нет, — решительно сказал Черный.
— Я так и подумал, — официант расплылся в улыбке. — Тогда могу вам предложить восхитительный деликатес, который есть сегодня в меню — девичьи соски, обжаренные в оливковом масле.
Женька поперхнулся. Цанев приоткрыл рот. Черный смешно хлопал глазами. Станский переспросил:
— Какие, простите, соски?
— Девичьи, — повторил официант все тем же шепотом. — Соски девушек шестнадцати-семнадцати лет. Это лучший возраст, — пояснил он. И видя странную реакцию гостей «Полюса», счел нужным добавить: — Господа пугливы. Я понимаю. В случае чего говорите, что это… ну, я не знаю… пикадульки, что ли, или горох. Хорошо? А вообще имейте ввиду, мы почти не нарушаем закона. Мы получаем соски в виде консервов. Мы не любим рассказывать об этом, но раз уж господа так пугливы… Так что же? Я слушаю вас.
— Давайте соски, — сказал Станский.
— Четыре порции? — поинтересовался официант.
— Три, — сказал Станский, поглядев на белого, почти как столик, Женьку.
— Я тоже не буду есть, — сквозь зубы процедил Черный, когда официант уже ушел.
— Вегетарианцы всегда были мне смешны, — жестко сказал Станский. — А абстрактные гуманисты еще более нелепы в обществе каннибалов. Мне — так будет очень интересно откушать жареных сосков. И никого, заметьте, никого я этим не убью.
— Ты псих, Станский, — выдохнул Черный.
— Надо быть проще, Рюша, — вступился за Эдика Цанев.
— Молчи, эскулап. Вы, медики, все людоеды. По определению.
А Женька ничего не говорил. Женька вспоминал трюм с отрубленными руками и представлял себе другой трюм — полный консервных банок с сосками, нарезанными с шестнадцатилетних девочек… Мелькнула идиотская мысль: сколько же должно стоить такое блюдо? Это ведь даже не соловьиные язычки… Он вспоминал отрезанные руки и чувствовал, что весь роскошный ужин может очень скоро оказаться где-нибудь в невероятно чистом сортире со свежайшим воздухом.
— Очнись, Евтушенский! — толкнул его в бок Цанев. — На вот, выпей.
Рюмка водки пошла на пользу. Тошнота отступила. Но пришел страх. Мир, в который они попали, был до жути чужим. И коварным. Он расставлял повсюду потрясающе хитрые ловушки с восхитительными приманками в виде примитивных соблазнов, в виде красоты и любви, в виде тепла и уюта, в виде таинственно воскрешенных воспоминаний прошлого. Но на поверку он, этот мир, оказался гадким, грязным, уродливым. Мир, где царила бессмысленная жестокость, разврат, каннибализм и равнодушие к смерти.
Женька порадовался, что наконец-то в голове его зашумело, потому что шум этот все-таки заглушал страх и вместо страха вылезало что-то другое: ясность, злость, даже радость. И поперли стихи. Именно поперли, грубо расталкивая все и вся, и Женька забормотал:
Братцы, невыносимо! Встань из могилы, Брусилов, Чтобы со мною вместе Жрать запеченные в тесте Руки людей Земли…— Все, привет, — сказал Цанев. — Евтушенский допился.
— Напротив, — возразил Женька. — Я очень ясно соображаю. И я им сейчас прочту.
— Что, это? — спросил Цанев.
— Нет. «Мой апокалипсис».
— Ну, давай, — сказал Цанев.
— Пусть прочтет, — заметил Эдик, — я думаю, это будет интересно.
Черный промолчал. Видно, считал, что все это не всерьез.
А Женька встал и пошел к сцене, где в это время ребята из ансамбля настраивали свою аппаратуру, вспрыгнул к ним и сразу стал заметен в своих ярко-красных штанах из полиэстера и черном свитере грубой шерсти. Он ухватился за первый попавшийся микрофон и сообщил:
— Буду читать стихи.
Раздался свист и одобрительные возгласы. Пополам. Ребята из ансамбля бросили свои дела и оглянулись на Женьку.
— Андрей Евтушенский. «Последнее предупреждение», — объявил тот. И добавил после паузы. — Исполняет автор.
Потом он начал.
Я — поэт уходящего Полудохлого мира. Я — проклятье ходячее. Я — ходячая мина С часовым механизмом. В сердце тиканье слышу! Что, брат мир, к коммунизму Навострил свои лыжи?И весь ресторан «Полюс» затих. Ресторан насторожился. Женьку слушали. «Будетляне» слушали Женьку.
Коммунизм — это дело, Если дружно и разом. Но Земли нашей тело Разъедает проказа. Прокаженных не лечат, Даже трупы сжигают… Нам похвастаться нечем — Мир к закату шагает. И в кровавом сиянье Я стою средь кошмара, И мне мало страданья, И пожарищ мне мало! Мой анапест зловещий Сотрясает планету. Тихо, люди и вещи! Дайте слово поэту. Ахнет мир, как пузырь С перегревшейся кровью. Трепещите, тузы! Я могилу вам рою В черноземе пространства, Где звезды — песчинки. Вы у власти проштрафились — Так теперь не взыщите! Меч я выну из ножен, Будет бойня — не битва! И уже не поможет Никакая молитва!.. Но до смерти за миг У последних пристанищ Я прощу тебя, мир, Если правильным станешь.Включившийся в игру ударник ансамбля где-то на середине стихотворения начал выстукивать ритм, а под конец добавил и другие звуковые эффекты. И получилось здорово. Великолепно получилось. Непризнанного поэта двадцатого столетия с восторгом принял век двадцать первый. И Женьку распирало от гордости, он спрыгнул со сцены, как, бывало, спрыгивал с ринга после боев, красиво законченных нокаутом. А теперь он нокаутировал весь мир, весь этот проклятый, чужой, непонятный, ужасный мир. Вот он валяется у него под ногами. Ох, какая это была радость! Или, может быть, счастье? Наверное, счастье.