Карточный мир
Шрифт:
Виталина коробили его слова, как всякая пошлость, и он, желая переменить разговор, торопливо сказал:
— Ну, все я да я! Расскажи, как ты устроился? Десять лет не виделись!
— Немудрено. Я тут всего четыре месяца. Устроился ничего себе. Тысчонок девять, двенадцать наколачиваю и — один, ха-ха-ха!.. Был и на Урале, и в Екатеринославе, и в Баку, везде дела делал. Теперь здесь при Бельгийском анонимном обществе… Ничего устроился, — повторил он самодовольно.
— Ты всегда был делец, — не без зависти произнес Виталин.
— Делец не делец, а мимо рта не дам пронести. Они допили кофе.
— Ну, ты куда?
— Домой, — ответил Виталин.
— Стой! — произнес Кострыгин. — Дома тебе все равно теперь не писать картины; с женой еще успеешь насидеться. Поедем со мною!
— Куда?
— Мне надо в клуб! А ты побродишь, посмотришь, как играют… Чай, и не знаешь этого? А там вместе поужинаем… А?
Виталин колебался. Ему представилась жена, которая с нетерпением ждет его, зная, что он пошел искать денег; но тут же у него мелькнула мысль — как последняя надежда — занять нужную сумму у богатого приятеля.
Чертенок напряг свою волю и впился взором в художника.
— Что же… пожалуй! — согласился он.
— Вот и отлично! — воскликнул Кострыгин. — Человек, сколько следует?
И, бросив на столик монету, он взял Виталина под руку и пошел к выходу.
Чертенок положил на столик фальшивый двугривенный и поспешно пошел следом за ними.
— К Синему мосту, — громко сказал извощику Кострыгин.
— Пожалте!
Извощик перегнулся и отстегнул полость.
Кострыгин занял три четверти сиденья, Виталин приткнулся с краешка. Извозчик застегнул полость, дернул вожжами и его сани смешались с вереницею других саней. Чертенок обернулся собакою и весело побежал за ними.
IV
На углу Мойки и Нового переулка четвертый этаж огромного дома сверкал ярко освещенными окнами.
Было 11 часов и к его подъезду со всех сторон подходили и подъезжали люди в шинелях, шубах и легких пальто.
Двухстворчатые двери хлопали то и дело.
Извощик лихо подвез Виталина и Кострыгина к подъезду, они вышли из саней и прошли следом за другими.
Чертенок быстро шмыгнул следом за ними, но уже невидимкою.
Внизу, у первой площадки лестницы посетители снимали галоши, брали номерки и иные степенно, а иные бегом, поднимались по широкой лестнице.
Кострыгин взял художника под руку и, идя с ним за другими, снисходительно говорил ему:
— Живешь безвыездно в Петербурге, а — поди — и не знал этого места?
— Не знал, — ответил простодушно Виталин.
— А я всего здесь четвертый месяц и уже член! — самодовольно сказал Кострыгин и продолжал: — общедоступное Монте-Карло, так сказать! Здесь весело. Хочешь поиграть — вволю! И девчонки есть, — прибавил он; — по субботам маскарады. Простота нравов и всякому по средствам. Ха-ха-ха! Ну, идем!
Они поднялись на третью площадку лестницы и вошли в помещение клуба.
Направо, отгороженные длинною стойкой, стояли вешалки, сплошь завешанные шубами и пальто; налево, через раскрытые двери, была видна ярко освещенная пустая зала; а прямо, за небольшим широким прилавком, сидел толстый блондин, удивительно похожий на кота, и продавал входные билеты.
Подле него стоял приземистый мужчина во фраке, с золотыми пуговицами, с густыми черными бакенбардами, походивший на важного сановника.
— На мое имя! — небрежно сказал Кострыгин господину, похожему на кота, указывая на Виталина.
— На раз или на год?
— Пишите на год. Может, соблазнишься и без меня ходить станешь, — сказал смеясь Кострыгин Виталину, — ну, плати пятьдесят пять копеек!
Виталин заплатил и получил билетик. Кострыгин подхватил его под руку и ввел в огромный зал, по которому спешно проходили входящие, направляясь в двери налево или направо.
— А! Василий Петрович! — воскликнул юркий рыжий господин с красным носом, обращаясь к Кострыгину, — ты то мне и нужен! Дельце, батенька!
— Ну, я тебя оставлю, — сказал Кострыгин Виталину, — погуляй пока, а там будем ужинать!
Он обнял рыжего господина за талию и, кивнув приятелю, пошел в двери направо.
Виталин постоял с мгновенье, увидел огромный портрет Екатерины Второй и подошел к нему.
Великая императрица была написана во весь рост.
На роскошной раме была доска с выгравированной подписью милостивых слов, которыми она удостоила открытие первого общественного собрания в Петербурге.
«Копия с Боровикова», определил Виталин и, повернувшись, пошел в ярко освещенные комнаты.
В первой небольшой комнате стояло несколько ломберных столов и за ними играли в винт сосредоточенно, угрюмо.
В следующей большой комнате — то же. В ней же, в углу за столом, сидел Кострыгин и о чем-то оживленно толковал с рыжим господином, подле которого стоял толстый лысый армянин и, широко улыбаясь, кивал головою.
Виталин прошел через эту комнату и очутился в буфетной.
Несколько человек группами сидели за столиками, пили чай и громко разговаривали.
— Какой банк! Какой банк! — сокрушенно восклицал маленький черный еврей, — четыреста рублей! Я говорю ему: сними он: нет! И… сорвали… да!
Впереди видна была еще огромная, слабо освещенная, комната.
В ней за большими круглыми столами сидели мужчины и женщины, играя в карты.
Столы освещались лампочками под широкими абажурами, отчего в огромной комнате было относительно темно.
Дамы и мужчины играли в мушку.
Виталин остановился подле одного стола и равнодушно смотрел на игру.
Рыжий еврей, похожий на ростовщика; старичок, похожий на менялу; видимо, пьяный прикащик и две дамы: одна огромная, толстая, с усами и густым басом, другая маленькая с ярко горящими глазами, с острыми чертами лица, похожая на скворца.