Чтение онлайн

— Не исключено, что ему хотелось убедиться, здесь ли он. Однако если вы сообщите мне, чем Лэтимер объяснил свой визит, я, возможно, смогу догадаться о его подлинной причине.

Но Торнборо получил от леди Кемпбелл точные инструкции, и ничто из сказанного Мендвиллом не могло служить веским основанием для отступления от них.

— Мендвилл, мне кажется, вы охотитесь за кобыльим гнездом. Мистер Лэтимер прибыл вместе с леди Уильям Кемпбелл и еще тремя гостями на экскурсию по британскому военному судну. Нелепо предполагать, что он хотел обнаружить здесь нечто, дающее преимущество его партии перед нашей.

— Зато вы, Торнборо, можете неожиданно для себя обнаружить, что слишком многое принимаете на веру, — изрек Мендвилл. Он встал и, расхаживая по каюте, поведал морскому офицеру, как Лэтимер не далее, чем позавчера, пришел к губернатору переодетым и выудил из него все, что было можно. — Если бы я потом не вывел его на чистую воду и не выяснил, какие сведения он у нас выведал, мы до сих пор ни о чем бы не подозревали.

Говоря это, он небрежно взял со стола книгу, удивившись, что это молитвенник. Из него выглядывала вышитая шелковая закладка, и книга сама собою раскрылась в руках Мендвилла на венчальной службе. Он продолжал лениво листать страницы, мельком прочел имя владельца на форзаце — Роберт Фэвершэм. Странное место для такой вещи на столе у капитана, подумал он. Отложив молитвенник и, решив, что от Торнборо ему и в самом деле ничего не разузнать

— кроме факта, в котором он уже удостоверился, а именно, что Лэтимер действительно посещал корабль одновременно с Миртль — Мендвилл собрался восвояси.

Наставляя напоследок Торнборо быть разборчивее в людях и не допускать на свой корабль кого попало, конюший спустился в лодку и приказал грести к форту. Но в дюжине кабельтовых от «Тамар» неожиданно передумал.

— Стоп! — резко скомандовал он. — Поворачивайте назад, в Чарлстон.

Гребцы невозмутимо повиновались, и ялик, неуклюже развернувшись, поплыл навстречу отливу, уже начавшему ослабевать.

Город раскинулся перед Мендвиллом, пронизанный солнечным светом, ослепительно белый. Казалось, он плывет по морю и чем-то напоминает Венецию. Над портом нависала классическая громада таможни с ионическими колоннами и внушительным антаблементом. Среди красных крыш возвышались шпили соборов святого Филиппа и святого Михаила; шпиль последнего был таким высоким, что служил ориентиром для кораблей.

Капитан Мендвилл, однако, не видел перед собой ничего, кроме маленькой женской руки в белой перчатке и золотого ободка, просвечивающего сквозь тонкий шелк. Каким-то таинственным образом Миртль помирилась с Лэтимером — это ясно по их совместной экскурсии на «Тамар»; но возвращенное кольцо свидетельствовало уже не просто о примирении, а о том, что возобновилась их помолвка.

Этой причины Мендвиллу было достаточно, чтобы отказаться от поездки в Форт-Джонсон для отмены предприятия Сайкса. Как бы ни наказал его потом губернатор, Мендвилл должен позволить Сайксу осуществить их замысел. Сейчас для него нет ничего важнее, чем избавиться, в конце концов, от Гарри Лэтимера, иначе конец всем надеждам.

Капитан мерно покачивался в такт взмахам весел и складывал в уме мозаику улик. Досаждала, но упрямо не вписывалась в общую картину связь между кольцом на пальце Миртль и молитвенником в каюте капитана Торнборо. Эта связь вместе с экскурсией на шлюп навевала самые мрачные подозрения — настолько мрачные, что мозг Мендвилла отказывался о них думать. Капитан отмахивался от них, как от бредовых фантазий, но мысль о кольце и книге преследовала Мендвилла, пока он не сошел на чарлстонскую пристань. Наконец он бросил свои попытки разгадать загадку. «Какая разница? — подумал он. — Сегодня ночью Сайкс сделает свое дело, и все это станет чепухой. Одним ударом я избавлю державу от опасного врага и себя от соперника. А сам тем временем буду танцевать менуэты».

Бал в Стэйт Хаусе, который Майлс Брютон давал в честь новоиспеченного губернатора Южной Каролины, проходил вполне в духе парадоксальной ситуации, сложившейся в Чарлстоне в те июльские дни. И если над яркими декорациями незримо витал демон трагедии, то и бес комедии носился рядом с ним, нахально скаля зубы.

Тлеющие страсти и жгучая ненависть, порожденные нетерпимостью и извечным людским нежеланием понять друг друга, готовые выплеснуться через край и затопить землю кровью, сейчас затаились на время под любезно-учтивыми гримасами, ожидая своего часа.

Что говорить, если само место, выбранное для празднества, было очагом конфликта. Здесь, в залах второго этажа, две враждующие партии вели словесные баталии; здесь, в одной из комнат, Общественая ассамблея провозгласила себя Провинциальным конгрессом и вырабатывала контрмеры в ответ на деспотизм и угнетение колоний метрополией; и здесь же, в другом зале, собирались губернатор со своим Советом, чтобы решить, как лучше заарканить заатлантического бизона, нагулявшего тучность под родительской опекой Британской империи и проявившего вдруг нежданную строптивость.

Но сегодня эти залы будут потревожены только баталиями за зеленым сукном карточных столов, выставленных для тех, кто не танцует; один из залов превратился в пиршественный: в нем из конца в конец протянулся вдоль стены буфет, уставленный индейками, пирожками с дичью, черепаховым студнем, гигантскими конфетами, в приготовлении которых кондитеру, должно быть, ассистировал скульптор, и другими яствами и деликатесами. Отряд шоколаднолицых слуг выстроился наготове, сверкая белыми зубами и уже предвкушая поживу остатками пира. Их собрали со всего города, чтобы прислуживать равно и лоялистам, и бунтовщикам, которые сегодня будут состязаться лишь в питье пунша, поглощении перепелов да острословии — с такой же, впрочем, бескомпромиссностью, с какой завтра или послезавтра они, возможно, будут обмениваться ударами шпаг.

Позднее, вечером, капитан Мендвилл своим метким замечанием в очередной раз заслужил право увековечения в дневниках ее светлости: «Вот преимущество благородного воспитания: когда выдается свободная минута и люди не вгрызаются друг другу в глотки, так хорошо расслабиться и отдохнуть в кругу себе подобных джентльменов».

Огромный зал на первом этаже был убран цветами и разноцветными флажками, в зеркалах отражались люстры с несчетным количеством свечей. Один конец галереи отвели музыкантам, в другом воздвигли невысокий помост, накрыли его ковром и расставили золоченые стулья для губернатора и его свиты.

По вощеному, до блеска натертому паркету перемещались толпы гостей, наряженных так же модно и роскошно, как одеваются на любое такого рода сборище в Старом Свете; так же изысканно и томно раздавали они во все стороны поклоны с реверансами, плавно помахивали веерами и покачивали страусовыми перьями, так же были напудрены парики, блестели монокли и сверкали драгоценности.

Эта сцена немало изумила бы напыщенных джентльменов из Вестминстера, снисходительно издающих законы для колонистов — по их понятиям, в лучшем случае, грубых фермеров, а в худшем — дикарей.