Чтение онлайн

— Так, так. Всюду хорошо, а дома все же лучше,—произнес крестьянин.

— А как называется ваша деревня? — спросил офицер.

— Ходово, дорогой пан офицер, — с готовностью ответил стоявший ближе остальных старик, вежливо приподняв красную, обшитую кожей шапку.

— А та, что внизу, где замок?

— Трганово, почтенный пан. Которая подальше — Уезд, а вот там Домажлице, — стал пояснять старик, указывая на селения погасшей трубкой. — Вправо от Домажлиц на холме виден костел. Это холм святого Вавржинца, только мы называем его Веселая гора. У подножья Веселой горы лес Рмут, за лесом деревня Страж, за нею гора Салка, за Салкой деревня Пажежнице, так и идут они гора за горой, деревня за деревней.

— Мы из Стражи будем, я да вот кума Маркита, — перебил его, поглаживая усы, солдат.

— Ну, вот видите! — одобрительно кивнул старик. А другой тут же спросил:

— Кому ж ты сыном приходишься?

— Бартовым, ответил солдат. — С вашего позволения... это самое... пан надпоручик, с давних времен наши предки, ходы [3] , или, как их еще прозвали, псоглавцы, большие права имели. Было у них свое знамя, свой гетман, и все они были вольные. Вон там, где наша деревня, находился главный сторожевой пост, а потому и по сей день у нас говорят, что «мы на Страже».

— Так оно и было, это правда, — подтвердил старый крестьянин со вздохом.

— А вон там, в стороне от Домажлиц, разрушенный замок на холме, как он называется? — продолжал расспрашивать офицер.

— Ризмберк. Сказывают, будто под развалинами замка лежит клад, только не похоже, что это правда. Да разве паны не достали бы его, если бы он на самом деле там лежал? Под Ризмберком находятся Куты, туда мы ходим к властям. А вон те холмы, что тянутся от Кдыни к баварской границе, называют Высокая гора, Добрая гора — на них будто бы один день в году растет золотая трава, только как нарвать ее, если день тот никто не знает?

— Сказка это. Когда я батрачил на Глубокой, то каждый день скот пас на Доброй горе, а золотой травы не видел, — перебил старика усач.

— Стало быть, растет она ночью, — вступила в разговор Маркита, — папоротник тоже ведь расцветает ровно в полночь на святого Яна Крестителя. Говорят, если невинная дева расстелет под кустиком папоротника белый платок, то упадет на него цветок из чистого золота.

— Так отчего же до сих пор ни одна дева не постелила платок? — усмехнулся офицер.

— Ох, дорогой куманек, это ж нужно до смерти золота захотеть, чтобы осмелиться в такую пору в лес идти. У ночи свои законы! — ответила Маркита.

— Верно, — согласился с нею старик.

— А остальные горы как называются? — продолжал расспрашивать офицер.

— Я же сказал, Добрая гора, Высокая, потом Гвездинец, Серебряная, под нею серебряная шахта, говорят, там когда-то добывали серебро, а вон те две горы у самых облаков, это Перси девы Марии.

— Значит, это Осер и Арборец, — дополнил его офицер.

— Ну, у вас их так называют, а у нас по-своему, — кивком головы согласился ход и, показав налево зажатой в руке трубкой, продолжал: — А вон там, на равнине, уважаемый пан офицер, видите, стоит черный холм, отдельно, а на нем замок? Это Пржимда. Говорят, давно когда-то там одного чешского князя в тюрьме держали за то, что он хотел, чтобы никаких господ на земле не было. Вечная ему слава, да много ли толку с того, что он хотел, такого быть не может.

Если глаза хорошие да смотреть прямо, до самого Пльзня видно. Наш холм, на котором стоим, — это Черхов, а лес мы зовем Черным.

Пока старик все это офицеру рассказывал, подошли крестьянки с дочками, принесли хлеб, молоко, масло, мед и пироги, у кого что нашлось дома.

— Угощайтесь, чем бог послал, — потчевали хозяйки, раскладывая яства на траве под пихтами. Офицеру и его жене дали майоликовые тарелки, костяные ложки и кружки для молока. Остальные черпали половниками прямо из наполненных крынок. Все ели с удовольствием, и крестьянки радовались этому.

Женщины уселись на траве неподалеку от Маркиты, девушки же, бегом спустившись с холма, вроде бы разошлись по домам, но внимательный взгляд мог увидеть в зелени садов не одну темноволосую головку с белым венком и косы с вплетенными в них красными лентами.

— Послушай, откуда я могу тебя знать? —обратилась к Марките одна из женщин, некоторое время пристально смотревшая на нее. — Не тебя ли это лет пять назад принесли с холма в наш дом без сознания, когда солдат угнали в Германию, а среди них был твой муж?

— Да, я это была, я. Отплати вам бог за вашу заботу. А ты сильно изменилась, хозяйка. Я тебя даже не узнала. Никак хвораешь? — спросила Маркита.

— Злым ветром меня продуло, с той поры ломит кости, от того же и худею. Надо бы в Уезд к бабке сходить, может, что присоветует, такую хворь она одолевает. Даст бог, и мне поможет. А который же тут твой муж?

— Нет больше у меня мужа, помер в Германии, бедняга, — печально ответила Маркита.

— Ну, пусть утешит тебя господь! А девчоночка твоя?

— Моя.

— И куда же ты теперь?

— Домой, в Стражу. Меня там все знают, и я знаю всех, там мне будет лучше всего.

— Это ты верно рассудила, — согласилась с нею крестьянка.

Когда после щедрого угощения солдаты и хозяева вдоволь наговорились, офицер подал команду двигаться дальше. Солдаты стали благодарить крестьян.

— Дай вам бог здоровья, — кричали они.

— Счастливого пути! — звучало в ответ.

И солдаты с песней двинулись вниз к Кленчу. В Домажлицах остановились на день для отдыха. Там Маркита распрощалась с крестной и с солдатами. Она заплакала, да и у них слезы стояли в глазах. Ведь почти пять лет прожила она с ними на чужбине! Крестная силком сунула ей в руки два талера [4] девочке на платье и листок бумаги, на котором были записаны ее фамилия и адрес.