Каратель
Шрифт:
Хуже всего было то, что теперь я не мог ей не верить.
А за стеклом снег менял мир. Смывал прежний – неказистый и тревожный, грязный, но с крохой надежды, – покрывал все ровным холодом и белой пустотой, холодом и пустотой, холодом и пустотой…
Но где-то среди этого холода и пустоты – теплый комочек.
«Козленок» тихо урчал, у выхлопной трубы белели облачка пара. Внутри было тепло. Здесь шумел вентилятор, нагнетая жаркий воздух. На правом сиденье, утонув в шерстяных складках свитера, сопел волчонок. Вместе со свитером я взял его за пазуху и пошел обратно.
Сверху, как пух, сонно валили снежные хлопья, огромные, облепляющие. Приставали к плащу, таяли на лице.
Следы в мокром снеге…
Я шел по своим следам обратно, прикрывая плащом волчонка.
Едва я вошел в дом, он заворочался. Крутился, высовывал голову из колючих складок. Слепой, тыкался носом вокруг, отыскивая горячую мякоть соска. Но не пищал. Упрямо тыкался, уверенный, что найдет. Будто кто-то пообещал ему это…
Диана не удивилась, увидев его. Лишь чуть улыбнулась:
– Какая прелесть… Дайте мне.
Она взяла его, он уже не тыкался в разные стороны. Он тянулся к ней слепой мордой.
– И принесите молока!
Она нагревала молоко в ложке над свечой, потом волчонок облизывал ее пальцы.
Мои пальцы на стекле были непослушны – и непривычны. Странные. Я опирался на стекло, но вместо разведенной пятерни… Большой палец чуть согнут. Указательный и средний завалились вправо, упершись в безымянный. Я их едва чувствовал. Даже холод стекла не кусал их.
А за окном снег облеплял дубы, заносил «козленка», скрадывал мои следы. Стирал и уносил все, все, все, что было прежде…
– Но должен же быть какой-то способ… Хоть какой-то… Хоть что-то…
– Нет ничего, что могло бы помочь вам, – пока вы не откажетесь от своих добровольных колодок. Либо вы готовы забыть свои смешные принципы, выбросить этот хлам и готовы делать то, что требует ваше сердце, отдаться тому, что гложет ваше сердце… Готовы идти ради этого до конца, добиваться любой ценой – и тогда, может быть, вы сможете что-то сделать… Либо она вас раздавит. Как раздавила того, кто был так дорог вам.
– Раздавит?.. Мне даже не успеть найти ее…
Мне не то что ту белокурую суку, даже вторую паучиху, которая у жабы в помощницах вместе с гривастой была, – даже ее мне уже не найти.
В руке снова была одеревенелость.
На этот раз неуступчивая, тяжелая, наползавшая медленно, но неотступно. На этот раз приступ будет сильнее, чем прежде… и обширнее. Рука опустела почти до плеча, кажется, даже в ключице сковывает и в боку…
– Вы ведь знаете, Влад. Это не конец. Это можно изменить.
– Расплатившись жизнью мальчишки…
Еще одного…
Ее пальцы ласкали теплого щенка, но голос был холоден:
– Иногда надо выбирать – только выбирать. И ничего нельзя придумать третьего, никакого счастливого выхода, только выбрать между двумя комками терний… Слишком часто, увы. Просто выбирать. Пойдете вы до конца или уползете умирать? Будете драться или смиритесь и оставите ей того человека, дадите делать с ним что угодно, делать из него что угодно, как ей захочется… На одной чаше весов жизнь мальчика, который для вас никто, всего лишь один из миллиона людей, что умирают каждый день. На другой – человек, любимый вами.
– Это уже не тот человек…
– Разве? Он не сжигал мостов между вами, вы сжигаете их. Но стоит ли? Возможно, он только теперь избавился от муки, что лежала у него на сердце. Возможно, ему лишь помогли сорвать шоры с глаз… Кто заставляет вас, Влад, жечь мосты между вами? Вы можете быть рядом с ним. Можете стать одним из нас.
– Нет…
– Откройте же глаза, Влад! Перестаньте воевать с ветряными мельницами!
– Нет.
– Мир так устроен. Мир не перевернуть.
Может быть… Наверное.
Не перевернуть.
– Волчонок открыл глаза.
Разве?..
Нет, Диана, нет…
– Чудесный миг, первый взгляд на мир, начало новой жизни… – сладко продолжала она, почти мурча.
Она говорила не со мной. Поднеся к самому лицу, она дышала на живой комочек в ладонях.
– Но он этого не понимает, он напуган, ему непонятно, куда пропала уютная темнота, в которой только запахи, тепло и влажный сосок… Куда делся его прежний уютный мирок? Он вернулся бы в привычную слепоту, если бы это было в его власти…
Мне хотелось тоже запустить пальцы в жиденькую шерстку волчонка, подышать на бисеринку носа, на крошечную сморщенную рожицу, ткнуться носом в его маленький жаркий нос… но в руке натягивались стальные струны, ледяные иглы уже начинали свой танец.
Боясь шевельнуть рукой, я стоял, прижавшись лбом к стеклу, прикованный к тому, что было теперь моим миром.
Холод и белая пустота.
Вот все, что мне осталось. Холод и пустота.
Снег заносил все и вся, обращал белой пустыней.
– Вам не сделать ничего, Влад. Не успеть ничего.
Я знаю. Знаю, будь оно проклято, знаю…
И все-таки я попробую.