Карантин
Шрифт:
Правда, он здорово продырявился. Но мы его латаем пластырем – и опять играем и радуемся…
Две коробки кнопок извели. Вот как мы здесь всё обкнопили! Страшных стен уже не видно.
А Винни-Пух и в самом деле заболел. Я дозвонилась ему по неработающему (в коридоре) автомату, который вдруг заработал! Винни-Пуху тоже грозит больница, и он очень грустит.
Рассказала ему про наше житьё-бытьё. Он спросил: “Вы записываете что-нибудь?”
Я даже обиделась на него. Мои дети так тяжело больны, до литературного ли мне творчества? Даже странно, что он мог так подумать, будто я могу здесь что-то писать.
Ксюша плакала и умоляла взять её с собой в коридор к телефону-автомату.
“Мне же надо увидеть больничный мир! – убеждала меня она. – И на ребят очень интересно посмотреть…”
Презрев запрет лечащего врача, помолившись, мы вышли в коридор. Даст Бог, ничего к ней больше не прицепиться.
Ксюшины расширенные от любопытства глаза.
Мимо нас проносились мальчишки, их лица были до половины обмотаны майками и свитерами, мальчишки издавали воинственные крики, валились на кафельный пол, сшибали друг друга с ног… Они играли в черепашек нинзя.
Ксюша шла по больничному коридору – как по другой планете… Она была счастлива!
Перед сном, с блаженной улыбкой: “Как мы здорово прогулялись сегодня!…”
…Был вечер. Шёл дождь… Мы открыли окно, и вдруг… Из тьмы и дождя к нам в окно влетела БАБОЧКА! Чудесная золотистая бабочка! Это было так сказочно…
Бабочка стала прилетать к нам каждый вечер. Днём она вылетала в открытое окно – на солнышко, погреться. А вечером возвращалась. И спала на стене над Ксюшиной кроватью. Ксюша с нежностью: “Она меня любит!”
Итак, больница. На дворе – бабье лето не кончается, днём тепло, но по ночам очень холодно. У нас разбито окно. Мы заклеили дыру картинкой, но это не спасает. Каждую ночь, на рассвете, я просыпаюсь от того, что всё тело свело от холода. Пальцы на ногах просто ломит. Встаю и делаю небольшую зарядку, чтобы согреться, вспоминая про Антошины ночёвки на вокзалах: он так же согревался – зарядкой. Но мы-то в больнице! Ксюша по ночам кашляет от холода, хоть я и кутаю её в свитера, а на голову надеваю шерстяную шапку, но воздух в боксе такой холодный! И когда им долго дышишь, то всё внутри охлаждается – и там, в охлаждённых бронхах, зарождается кашель. Ксюшин нос по ночам отчаянно хлюпает – это удручает.
Папа принёс нам маленький обогреватель. Но наш колодец им не обогреть, тёплый воздух уплывает вверх и обогревает грязный потолок, а не нас.
“Здравствуй, милый мой Гавр!
Сегодня – великомученица Людмила, именины Людмилы Фёдоровны, нашей волшебной крёстной. Поздравляю! А завтра – Вера, Надежда, Любовь и мать их София. Если бы ты сегодня вечером зашёл в Храм и заказал на завтра благодарственный молебен Богородице о наших детках, – я была б тебе очень благодарна. А если б ты ещё и договорился с батюшкой на завтра, чтобы он пришёл и причастил всех нас, – это был бы настоящий праздник.
Телефон опять сломали. Вчера же. Что поделаешь: дети… Вчера все так накинулись на него, что он не выдержал.
Кстати, атмосфера здесь совсем не такая добренькая, как показалось в первые дни. Медсёстры и няньки жутко орут на детей. Дети плачут… До обеда (когда в отделении врачи), мед.тёти ведут себя потише, но вторая половина дня – сплошной крик. Просто в первые дни я была в полной отключке от внешнего мира, ничего, кроме Ксюшиных хрипов, не слышала. Теперь – слышу. Детишек жалко.
Большое тебе, папочка, спасибо от доченьки: “За конфетного клоуна, за слоника в шарике, за бегемотика, за утёнка, за курочку, за утюг, за шарики, за вафельные конфеты, за кексы очень вкусные, за наклейки, за фломастеры. И конечно же за азбуку!”
Азбуку, старенькую, мы сначала, очень недолго, изучали. А теперь, узнав, что ты купил новую, с упоением вырезаем из неё зверушек-симпатюшек. Вот, уже все кнопки опять израсходовали! Целую коробку. Ксюша – великий мастер вырезания. (“И раскрашивания”, – добавляет она). В настоящую минуту она именно этим и занимается.
Да, у нас тут беда: порвался хвост у Льва (бумажного, на стене). Срочно нужен лейкопластырь! Или скотч. Этот Лев – Ксюшин любимец. Когда она засыпает, она смотрит на него…
А уж как дыня Ксюше пришлась по душе! Она её два дня уминала за обе щеки. Спасибо тебе, папочка. За дыню и за всё остальное, что и перечислить невозможно. Мы тебя очень любим. Я думаю, что в воскресение мы всё же устроим твоё пробирание к нам. Кроме белого халата, нужна ещё маска на лицо. У меня тут есть две салфетки, я тебе сошью. Наверное, лучше всего часов в шесть, или в семь, да, лучше в семь – чтобы не нарваться на вечерний обход дежурного врача. Может, вы с Колей к нам заглянете? Он какой-то вездепроходящий. Уж очень мне хочется, чтобы вы с Ксюшей повидались. Нельзя же так долго вам не видеться!
Но они (врачи) очень боятся какого-нибудь дополнительного вируса. И они правы, конечно. Нос у Ксюни всё ещё плохо дышит, и по ночам она подкашливает. На улице похолодало, больше я Ксюню в окошко высовывать не буду. Не дай Бог застудить! Она ведь такая слабенькая сейчас…
Вчера в наше отделение из реанимации перевели девочку. У неё была дифтерия носоглотки, как у Ксюши, но с отёком, и она чуть не умерла. Еле выходили… А нянечка рассказала, что недавно в нашем отделении умер ребёнок, которого не считали очень тяжёлым и не ввели дополнительную дозу сыворотки. И вообще, говорит няня, дети от этой проклятой дифтерии умирают довольно часто. А ещё чаще – взрослые.
Я прямо содрогнулась вся от её рассказа. И, оглянувшись на путь, которым прошли наши дети, понимаю, что и Антоша, и Ксюша прошли по ниточке. По тонкой-тонкой ниточке… По которой мы проходили уже не раз в нашей жизни. Этой ниточкой, как всегда, была молитва. Мы все (мы и наши друзья) отмолили наших детей. Моё спасибо безграничное каждому в отдельности – всем, кто мысленно, молитвенно был с нами в эти дни.
А ещё за наших детей молились Серафим Саровский, Сергий Радонежский, блаженная Ксения, Пантелеймон-целитель, Амвросий Оптинский, Никола Угодник, отец Александр Мень. И, конечно же, Матерь Божия. Я так остро чувствую их поддержку, так благодарна им, так люблю их, молитвенников наших.