Чтение онлайн

— Вставай, тебе говорят! — С помощью Викеши Назарка поднял мальчика на ноги. — Иди! — толкнул он его в спину.

Дороня опять захныкал:

— Снег в пимы набился, ноги стынут.

Назарка поспешно сдернул с него валенки и вытряхнул снег.

— Иди! А то я тебе в шею накостыляю, — сказал он зло и толкнул Дороню в спину.

Угроза подействовала сильнее, чем уговоры, и, опираясь о плечо Викеши, Дороня зашагал вперед.

В одном месте Дороня остановился, чтобы отдохнуть.

— Я тебе отдохну! — яростно крикнул Назарка и двинул его кулаком в бок. — Иди, говорят, а то замерзнешь.

Вскоре они добрались до ребят.

А вьюга свирепела. Снег хлестал справа, слева, валил сверху, забивался за воротник и крутился у ног. Сумасшедшей пляской встречала вьюга ночную тьму.

Держась за руки, дети медленно двигались к деревне. Шли цепочкой, не теряя друг друга из вида. Через полчаса утомительного пути им показалось, что блеснул огонек, за ним второй — значит, деревня близко. Вдруг огоньки исчезли, и ребята приуныли. Назарка беспокойно завертел головой. Молчаливо стоял Викеша. Он думал о сосне, под которой можно было бы переждать буран. Затем мысли унеслись к дому. Забраться бы сейчас на теплые полати и слушать, как воет за окном злая вьюга. Голова мальчика опускалась все ниже и ниже. Он начал дремать. Из состояния полусна его вывел голос Назарки:

— Кто видел огни?

— Я, — поднял отяжелевшие веки Викеша. И окончательно встряхнувшись, показал рукой вперед, — я видел их там.

— Я тоже!

— И я! — послышались голоса ребят.

— А может, это волк, — едва выговорил Дороня и теснее прижался к Викеше.

— Поскули еще. — В голосе Назарки — угроза. Но и сам он почувствовал, как мурашки побежали по коже.

— Может быть, взаправду волк?

Поборов страх, ребята сгрудились вместе и разом крикнули. Через вой вьюги полетело зовущее «Ay! Ay!»

— Э-гей! — вдруг донеслось издалека. Семь дружных голосов зазвенели уже громко и радостно: — Ay! Ay!

Через несколько минут показался всадник, из мрака выплыл второй, третий…

Подъехал Архип Сорокин, отец Назарки, инвалид с одной ногой, вернувшийся два года назад с японской войны. Возле всадников, весело повизгивая, крутился Шарик… Викеша услышал тревожный голос отца:

— Куда вас черти занесли?!

Мальчишки, насупясь, молчали. Только неожиданно осмелевший Дороня пропищал, стуча зубами от холода:

— Куда же? На озеро…

Весной 1908 года Викеше исполнилось девять лет. Отец переехал на новое местожительство в торговую слободу Раздольное. Что побудило его покинуть родительский дом, Викеша так и не узнал. Помнил лишь одно: накануне отъезда отец молча стоял в широкой горнице, слегка опустив красивую стриженную под кружок голову. Его румяное лицо с густой русой бородкой и такими же усами выражало решимость. Мать в соседней комнате торопливо собирала вещи и укладывала их в сундук. По ее движениям, заплаканным глазам Викеша видел, что расставаться со старым домом ей нелегко. Дед сердито бегал по комнате, раздувая на ходу длинные полы своего частобора.

— Не хочешь в отцовском доме жить, на торговлю поглядываешь, — старик круто останавливался перед сыном, — испокон века были мы хлеборобы, а теперь легкой жизни захотел? Не дам я тебе надела!

Старик стукнул кулаком по столу и вновь забегал по комнате.

— Я и без тебя со Спирькой проживу. Умнее отца хочешь быть? Ишь ты: «Пашня ничего не даст», — передразнил он сына. — А кто нашим хлебом живет? Вся Россия.

— Знаю, — спокойно ответил сын, — только толку от этого мужику мало.

— Ишь ты, умник какой, — вскинул дед ястребиные глаза на Степана. — Ты что, у Архипки слов таких наслушался? Недаром он будоражил мужиков в девятьсот пятом году.

— Что Архип, — сумрачно отозвался отец. — У него свое на уме, у меня свое. — И примирительно добавил: — О чем нам спорить?

— Значит, все-таки едешь? — Дед опустился на лавку.

— Да.

— Чем жить будешь? — старик побарабанил сухонькими пальцами по столу.

— Открою постоялый двор.

— А дальше? — продолжал допытываться дед.

— Там будет видно. — Степан отвел глаза от острого взгляда отца.

— Значит, решил меня бросить? — Губы старика чуть дрогнули.

— Нет, тятенька, век я вас не забуду, может, случится — глаза ваши закрою в смертный час.

— Ну ладно, — вздохнул дед, — падай в ноги.

Степан опустился на колени.

— Кликни Дарью, — в волнении старик теребил свою жидкую бороденку.

И когда Дарья опустилась рядом с мужем, дед заговорил неторопливо:

— Даю вам в надел саврасого мерина да Сивуху с «кабловичем» — стало быть, трех лошадей, — кроме того, двух коров с телятами и тысячи полторы хлеба.

— Спасибо, тятенька, — низко кланяясь, враз сказали Степан и Дарья.

Довольный их покорным видом, старик продолжал:

— Благословляю пятнадцать десятин у Машуковского колка (земля там добротная, пахотная) и лес, что в рядухе [39] , на Плоской возле избушки.

— Благодарствуем, тятенька, — сын и сноха повалились старику в ноги.

— Только вот что… — дед вновь затеребил свою бороденку, — Викешу-то оставьте пока у меня. Учиться ему еще рано, пускай с Максимовной поживет, да и мне с ним веселее.

Перед отъездом все по обычаю уселись на лавки и несколько секунд молчали. Потом дед перекрестил сына, сноху, поцеловал Викешу и сказал со вздохом:

— В добрый час.

В телегу был впряжен, резвый «каблович» — вороной масти конь. Справа и слева стояли привязанные к оглоблям большая широкогрудая кобыла Сивуха и немолодой саврасый мерин. Погоняя хворостиной двух коров с телятами, позади телеги шла мать Викеши. Отец, свернув в переулок, направил коня берегом озера. Ехать деревенской улицей он не захотел, «чтоб соседи не пялили глаза на наш отъезд», как он объяснил Дарье.