Канун
Шрифт:
Под его нервными пальцами дрожали голоса баяна.
«Шикарно играю. Плачет баян, прямо плачет!»
Суворов закрыл глаза. Вздрогнул.
Плакала уже не гармония, а кто-то живой.
Открыл глаза.
Зоичка сидела, закрыв обеими ладонями лицо. Плечики вздрагивали.
— Зоя Васильевна! Зоичка! — вскрикнул Суворов, поднимаясь с места.
— Иг… раите! — задыхаясь, прошептала она, не отнимая рук от лица.
«Пусть поплачет — легче будет. Сердце отмякнет», — подумал Суворов и снова закрыл глаза.
«Надо на непрерывных аккордах, в высоком тоне».
Нажал несколько клапанов. Вздохнули басы.
И вдруг услышал голос Зоички:
— Евгений Никанорыч!
Стояла близко, в двух шагах. Смотрела странными, немигающими глазами.
Ему стало не по себе.
Быстро поднялся, не сводя с девушки глаз. Положил на стул баян.
— Где же ваш момент?
Голос ее прозвучал ровно и четко.
— Какой момент? — не понял Суворов.
— Момент, который… Ну, момент исполнения моих желаний! — голос уже был недовольный, нетерпеливый.
«Теперь пора! Больше ждать нечего!»
— Дорогая Зоя Васильевна! Когда я это говорил, я не смеялся. И теперь…
— Неправда! Вы смеялись! — вскрикнула она с отчаянием. — Так смеяться — жестоко!
— Слушайте, Зоя Васильевна, Зоичка! — быстро заговорил Суворов. — Уверяю вас, я видел, как вы страдаете, я боялся признанием нанести вам гибельный удар. Резкий переход от горя к радости может…
— Радости?
Глаза Зоички округлились.
— Радости? Какой радости? Да говорите же! Он… не уехал, да? — вдруг прокричала она так сильно, что Суворов вздрогнул.
— Кто не уехал? — с удивлением спросил Суворов.
И вдруг все понял.
— Ко… ноплев? — губы едва выговорили.
— А то кто же? — удивилась Зоичка.
Суворов, не отвечая, опустился на стул. Ноги дрожали. Похолодело в груди.
Зоичка что-то быстро спрашивала. Он, не понимая, глядел на нее. Слабость легкая и приятная охватила все тело.
Потом поднялся. Долго укладывал гармонь в футляр. Зоичка, бледная, сидела в уголке дивана.
Испуганно смотрела на него.
Только на улице очнулся.
Остановился. Хотел вернуться, но потом быстро пошел вперед.
И походка была не танцующая, как всегда, а неровная, порывистая.
А навстречу шли люди. Обгоняли люди.
И молодые из них: юноши, девушки и дети — все непонятно напоминали Евсю.
И еще почему-то казалось, что ему некуда идти.
А «они» шли.
Было жарко, солнечно.
Многие из них почти полуголые, многие — босиком. Загорелые тела золотились от лучей солнца.
Вот посреди дороги — колоннами, с пением. «Почему они поют?» — не понимал Суворов.
И все смутно и непонятно напоминали Евсю Коноплева, плясуна, разбившего его жизнь.
«Опять забрал запой», — подумала тетя Паша, когда Суворов, слегка пошатываясь, пришел домой.
Прошел к себе. Щелкнула задвижка.
А спустя несколько минут раздались звуки гармонии. Играл беспрерывно. Тихо и печально. И неуверенно. Словно разучивал трудную песню.
Тетя Паша собирала чай. Постучалась к жильцу.
— Чай пить, Евгений Никанорыч!
— Не… надо! — не сразу пришел ответ.
И снова — печальная, неуверенная музыка.
А потом — стихла.
Тетя Паша несколько раз подходила к дверям, прикладывала ухо.
«Спит», — решила. Ушла к себе.
Ночью ей виделись страшные сны: Суворова убивают грабители. У самого мостика на Негодяевке. Он кричит истошным голосом. Кричит и она. Но никто не прибегает на помощь. И грабители режут его спокойно, не торопясь, нанося удар за ударом.
Тетя Паша в страхе просыпалась. Прислушивалась, но было тихо. Только жужжали мухи в душных углах. И тикал будильник.
Утром, отправляясь стирать, долго стучала к жильцу.
— Евгений Никанорыч!.. Я ухожу!.. Слышь ты?
Стучала кулаком, потом поленом, но за дверью было странно тихо.
Вышла на улицу. Подошла к окну. Оно было открыто. Занавески спущены.
— Евгений Никанорыч! — крикнула тетя Паша. — Евгений Никанорыч! Ухожу. Дверь за мной заприте!
И вдруг перестала кричать.
Ветер колыхнул занавеску, и так и осталась она отдернутой, зацепилась за носок лакированного сапога, повисшего над горшочком герани.
Тетя Паша смотрела на блестевшую на солнце лакированную кожу и ничего не могла понять.
Только сердце отчего-то замирало.
Ветер сильнее качнул занавеску.
На мгновение стали видны два лакированных носка, широко раздвинутые в стороны.
Где-то близко загремели колеса и прокричал гнусавый голос:
— Мороженое!
Этот крик вывел тетю Пашу из оцепенения.
«Висит», — ясно представилось ей.
— Ай! — тихо вскрикнула и отступила от окна.
Заметалась, побежала, не понимая, что надо делать.
И опять, уже дальше, уныло прогнусавил голос:
— Мо-ро-женое!..
Ленинград
Январь — март 1927
СЕРЫЙ КОСТЮМ
Повесть