Канун
Шрифт:
А когда отошел от матери и хотел бежать за кем-то, звать кого-то, услыхал грохот трамваев и чириканье воробьев за окном и почувствовал непонятную обиду и тоску.
Увидел на стене вздрагивающее круглое светлое пятно, и цветы в пятне этом ярко выступали.
Вскрикнув, зарыдал Алеша и выбежал из комнаты…
Гимназии Аквилонов не кончил.
Не стал являться на выпускные экзамены и не остался на второй год.
Поступил на службу в банкирскую контору.
Отец сердился недолго.
Он в то время серьезно хворал и старался не обращать внимания на сына, один вид которого раздражал его.
Алексей же чувствовал себя как всегда: спокойно, несколько скучновато.
Разницы между училищем и конторой не нашел никакой.
В год, когда умер отец, Аквилонов полюбил девушку.
И первую свою юношескую любовь погасил сразу. Как гасят лампу.
С девушкой этой, Наточкой Авиловой, познакомился через школьного товарища Привезенцева.
Сначала она не возбудила в Аквилонове никакого интереса.
Но спустя несколько времени, как-то вечером, совершенно неожиданно вспомнил Наточку.
Всю представил себе: от пышных мягких волос до крохотных ножек. Даже будто и голос ее слышал: робкий, виноватый.
И захотелось увидеть ее. Сейчас же, сию минуту.
Потянуло к Привезенцевым, где Наточка бывала почти ежедневно.
Заторопился. Одеваясь, долго не мог сладить с одеждой, и сам удивлялся своему волнению.
К Привезенцевым пришел, когда Наточка уходила. Испугался, что она уйдет одна или с Привезенцевым. И потому поспешно вызвался ее провожать.
Она, конфузясь, согласилась.
По дороге Аквилонов спрашивал, в какой гимназии она учится, какие предметы ей нравятся, ходит ли в театр.
Она нехотя отвечала и шла торопливо.
Прощаясь, Аквилонов спросил:
— Вы любите танцевать?
— Люблю, — ответила Наточка.
— А какой танец вам нравится?
— Больше всего венгерка.
Взялась за ручку парадной двери.
— А меня вы любите? — спросил Аквилонов тем же тоном, каким только что спрашивал о танцах.
Девушка несколько секунд молчала, не шевелилась. Аквилонову показалось, что она не дышит.
Было темно.
Аквилонов не видел лица девушки.
Громче повторил вопрос.
Она ответила не то смущенно, не то обиженно, тщетно стараясь говорить насмешливо:
— Я об этом никогда не думала.
Аквилонов сказал серьезно:
— Подумайте.
И подал ей руку.
С этого дня стал чаще бывать у Привезенцевых.
Не чувствовал ни малейшей неловкости перед девушкой.
А Привезенцев как-то позвал Аквилонова к себе в комнату и стал расспрашивать о его ночном разговоре с Наточкой, сообщив, что узнал об этом от своей сестры, Наточкиной подруги.
— Неужели так и спросил: «А меня не любите?» — смеялся Привезенцев.
И на утвердительный ответ Аквилонова протяжно вздохнул.
Потом взял с дивана гитару и, тихо пощипывая струны, сказал как бы с сожалением:
— Так с барышнями не разговаривают. Любую, брат, спугнешь.
Взял два глухих аккорда и продолжал:
— Нехорошо, милый. Некрасиво. Надо щадить девичий стыд.
И тотчас же, не выпуская из рук гитары и не меняя тона, рассказал, как «влюбил в себя» хорошенькую девочку и почти насильно овладел ею.
Аквилонов стоял у окна, полуоборотясь к Привезенцеву.
Из окна видна была улица, узкая и безлюдная. Напротив — сад, пушистый, бледно-зеленый — весенний. Глядя на нежную зелень сада, Аквилонов почему-то неожиданно подумал о Наточке: «А вдруг я ее убью?»
Удивился этой нелепой мысли. «Убить? За что?» — задал вопрос.
Вздрогнул, когда Привезенцев запел:
За щечки, глазки, Что были как в сказке, И за пару ножек, Что мне всего милей!— Что такое — «за пару ножек и за глазки»? — быстро обернулся Аквилонов.
Привезенцев тряхнул смоляными, густо спадающими на лоб волосами и тихо засмеялся.
— Про тебя я пел, дорогуша. За глазки и ножки девочку полюбил. Разве не так?
Продолжал уже серьезно:
— Ножки у нее восхитительные. Ножки, брат, великая штука — Пушкин женскими ножками добрался до памятника нерукотворного.
Аквилонов сказал, не скрывая раздражения:
— Сколько лет тебя знаю и не могу понять: мерзавец ты или играешь под мерзавца?
Привезенцев быстро перебрал струны, глухо забренчавшие, и тотчас же прикрыл их ладонью.
Ответил не торопясь, равнодушно-задумчиво:
— Мерзавцев не бывает. Все мерзавцы. А актеры мы плохие. Мало того что не свои роли берем, но и не учим их.
Подошел к Аквилонову близко, на шаг.
— Ну? — спросил Аквилонов, чувствуя в себе тревожно поднимавшуюся тихую злобу.
Сощурил глаза:
— Ну-у?
Привезенцев сказал чуть слышно:
— Твоя роль самая трудная. И… страшная.
Аквилонов закусил дрожащую губу.
Глаза Привезенцева стали совсем черными — затерялись на смуглом лице.
— Алексей, — сказал Привезенцев, — Алексей, — повторил он тихо, умоляюще: — Несчастный ты человек.
Широко раздвинул рот. Губы тонко облепили заблестевшие зубы. Такой звериный оскал видел Аквилонов не раз, когда Привезенцев, еще гимназистом, дрался.