Канун
Шрифт:
И почему-то непреодолимо захотелось идти на двор, к играющим. И пошел.
Не играть с Толькою в солдатики. А зачем-то увидеть Тольку.
В лицо его ненавистное вглядеться.
И спускался когда по лестнице, странно опять было, как во сне, томительном и тяжелом, когда проснуться хочется и не можешь.
Выйдя во двор, пошел навстречу маршировавшим ребятишкам, но не дойдя до них — остановился.
Из квартиры в первом этаже (в нее вчера переехали новые жильцы, столяры) из окна вылезал мальчуган в пестрой ситцевой рубахе, босой и без шапки.
— Чего смотришь? Не узнал? — крикнул мальчишка.
Спрыгнул. Прошел мимо Вени. Шел мелкими шагами, плечами вертя, точно плясать собирался. Юркий, видно, и озорник. Волосы тоже озорные: рыжие, во все стороны торчат, будто сейчас только драли за вихры.
Лицо пестрое от веснушек.
Веня подумал: «Новый. От столяров».
Пошел следом за мальчишкою. А тот, поравнявшись с играющими, закричал, как заправский унтер:
— Рота-а! Кру-у-гом!
И, обратясь к Тольке:
— Эй ты, генерал-маёр Слепцов! Вот как командовать нужно!
Порядок был нарушен.
Мальчишки остановились, с недоумением глядя на чудного незнакомца.
— Рыжий! — тихо прыснул кто-то.
— Рыжий! Рыжий! — повторили уже громче.
А мальчишка, оскалив широкий и прямой, как щель, желтозубый рот, передразнил:
— Рыжий, рыжий! Эх, вы еще дразнить-то не умеете! Нешто рыжих так дразнят?
— А как? Ну как?
Рыжий запел серьезно и старательно, будто настоящую, песню, даже в такт помахивал рукою и притоптывал ногой:
Рыжий красного спросил: «Чем ты бороду красил?» Красный рыжему сказал: «Я не краской, не замазкой, Я на солнышке лежал, Кверху бороду держал».Почесал затылок и опять, семеня ногами, будто пританцовывая, подошел к Тольке:
— Дяденька, а дяденька? Достань воробышка!
— Ты кто такой? — строго спросил Толька, покраснев до ушей.
— А я, ваше благородие, — скороговоркою отвечал рыжий, — есть самый выдающий человек. А родина моя город Пске, Американской губернии, а звать Тимоха, рубаха писана горохом, штаны рисованы змеей. Вона кто я такой! — заключил рыжий, щелкнув языком, как пробкою.
И, не обращая внимания на загоготавших от восторга ребятишек, продолжал, глядя прямо в лицо Тольке:
— А родился я в тысяча восемьсот не нашего году, а месяца и числа не помню, матка пьяным родила. А ты, поди, из легавой породы? — спросил он вдруг Тольку.
— Из какой такой из легавой? — покраснел тот еще сильнее прежнего.
— Из благородных, значит! Чулочки бабские, харя белая да гладкая, во всю щеку румянец, а под носом сопля!
— Евонный отец капитан, — сказал кто-то из ребятишек.
— С разбитого корабля, знаю! — буркнул, не оборачиваясь, рыжий и продолжал:
— Так-то, брат! А звать тебя, поди, Жоржик али Женечка, а?
— Ты чего дразнишься? — не выдержал Толька, надвигаясь на рыжего. — Какой я тебе Жоржик?
— Драться хошь? Погодь, успеем! — отмахнулся спокойно рыжий. — Без драки нам не обойтись, это верно! А только сперва дай с парнишками обзнакомиться. Эй ты, чудный месяц! — крикнул он Никитке. — Ишь, харя! С похмелья двоим не облевать. Приятная физиономия!
Он подошел к оторопевшему пареньку и, внимательно оглядывая его, как какую-нибудь вещь, продолжал серьезно:
— Да-а! Знатная физия! И сам-то что комод красного дерева. Он, поди, вас, братцы, на борьбу всех зараз гребет, оптом? А? И где таких толстомясых делают? Ты, брат, большую сумму денег огрести можешь. Хошь заработать, а?
— Как — денег? Где? — не понял Никитка, сбитый с толку серьезным тоном рыжего.
— Вот чудак, не знаешь! — удивился тот. — Где? А? А в Зоологическом. Ей-богу, тебя можно за деньги показывать! Специально из-за тебя публика пойдет. Э-эх! Браток! Верное дело упущаешь. Играет тут в солдаты, зря ноги ломает. Раз-два! Раз! Два! Ну и чудак, брат, ты! Или денег у тебя своих много?
— Никитка! Дай ему в морду, чего он насмехается, рыжий черт! — крикнул Толька.
— У морды, брат, хозяин есть! — ответил рыжий.
Но Никитка подошел к нему и, засопев, подтолкнул плечом:
— Ну, рыжий бес, валяй! Чего вяжешься? Ну, зачинай, что ли!
— Погодь! — отпихнул его рыжий слегка. — Знаешь, что такое карточка, закусочная и сопатка?
— Чего дурачишься? — полез Никитка уже прямо грудью. — Кака тебе карточка да закусочна?
— Тпр!.. Не при, битюг дурдинский! Задавишь! — отпихнулся опять рыжий. — А карточка, брат, — это харя, а закусочная — рот, а сопатка — нос. А ежели ты этой науки не знаешь, то драться и не берись, не умеешь! А вот бороться давай, тебе это самому приятнее.
Никитка, действительно более уверенный на успех в борьбе, согласился.
— Давай! Думаешь, слабо? Давай, ну?
Рыжий указал на середину двора:
— Сюда выходи, во!
Ребятишки заволновались:
— Ишь, дурак, бороться!
— Зря взялся!
— Никитка его сейчас сломает!
А борцы схватились крест-накрест.
Рыжий, почти на голову ниже Никитки и значительно тоньше его, широко расставив ноги, тонкие и немного кривые, уперся ими крепко, как железными прутьями.
Никитка отчаянно заламывал противника, напирал крутой грудью в лицо.
— Сейчас задавит, — шептались ребята.
А рыжий кричал:
— Ого, грудища-то! Что подушка! Ну и черт! Отъелся здорово!
Хлопал по толстой Никиткиной спине:
— Во, запасец-то!
Никитка, красный как кровь, сопел на весь двор.
Расцепились.
— Здоров! — мотал головой рыжий. — Мужика, ежели который плохонький, задавит с ручательством: одно мясо да жир. Ишь, черт, что свекла стал! Даже ноги красные. Кровищи в нем, надо быть, целая бочка!