Канун
Шрифт:
С кулаками — к испуганной женщине. Зубы стучали, дрожало что-то за ушами.
А жена — в слезах:
— Сумасшедший, я боюсь тебя! Жить с тобой не буду!
Хватала, отбрасывала и снова схватывала одежду, с треском зашнуровывала ботинки.
Потом, заплаканная, наскоро напудренная, хлопая дверьми, задевая за мебель, — ушла.
К сестре. Жаловаться. Поплакать. Успокоиться.
И вот, на другой день, Николай Акимович, придя домой, нашел жену в спальне, на полу, зарезанной.
Когда давал показания в милиции о случившемся — понял по вопросам дежурного помощника начальника раймилиции, что близко-близко что-то опасное, точно пропасть, обрыв.
Потом шли: он, помощник, милиционеры.
Молча. Поспешно. Всю занимая панель.
В квартире толкались, совались в углы. Шкафы открывали, комоды.
Цедил, про себя точно, помощник:
— Браслет, говорите? И кольцо?.. И только?.. Немного… Не успели, вероятно… Или…
Быстрый, щупающий взгляд.
И от этого взгляда — опять: пропасть — вот!
После второго допроса следователь хмуро, не глядя:
— Я должен заключить вас под стражу.
— Почему? — тихо, затвердевшими губами.
— Показания сестры вашей жены не в вашу пользу. Накануне убийства вы ведь грозились убить жену. Поссорились когда, помните?
— Поссорился — да… Но убить?.. Что вы!
— Во всяком случае, впредь до выяснения.
Вошедшему охраннику коротко:
— Конвоира.
В шумной камере угрозыска почувствовал себя спокойнее — будто ничего не произошло.
Длинноносый какой-то, с живыми карими глазами, подошел:
— Вы, гражданин, по какому делу?
— Видите ли… У меня… жену убили… Налетчики, конечно…
— А вас за что же?
Веселые блеснули глаза.
— Черт их знает!
Возмутиться хотел, но не вышло — в пустоту как-то слова.
А длинноносый вздохнул разочарованно. Слышал Николай Акимович:
— Мокрое дело. Бабу пришил.
— Здорово!
Смех. Выругался кто-то сочно. Голос из угла:
— Вы, гражданин, из ревности?
— Ничего подобного… Понимаете… — направился к говорившему.
— Не из ревности, а из нагана, — кто-то в другом углу.
Камера задрожала от смеха.
Стало неловко и досадно. Но все-таки, когда затих смех, сказал, ни к кому не обращаясь:
— Это ошибка.
Приподнялся на нарах черноволосый, цыгански смуглый. Прищурился:
— Что же вы нам заявляете? Заявите следователю.
— Да я не вам…
Умолк. Противно говорить. Лег на нары.
В ушах — ульем — шум.
Освоился. Пригляделся к новым товарищам. Знал уже некоторых по фамилиям, кличкам. Не нравились все. Наглые, грубые, вечно ругающиеся, даже дерущиеся.
Особенно неприятное впечатление производили двое: Шохирев, по кличке Сепаратор, слывущий в камере за дурачка, маленький, со сморщенным птичьим лицом, по которому не угадать возраста, и Евдошка-Битюг, самый молодой в камере, но самый рослый и сильный, по профессии — ломовой извозчик.
Евдошка почти все время занят травлей Шохирева, в чем ему деятельно помогает камера.
Обыкновенно утром, после чая, кто-нибудь начинает:
— Битюг, какой сегодня порядок дня?
Парень чешет за ухом и отвечает деланно-серьезно:
— Сегодня, товарищи, первый вопрос — банки поставить Сепаратору, потом перевозка мебели — это уж по моей специальности; потом — определенно, пение.
Шохирев быстро садится на нарах и взволнованно обращается ко всем:
— Товарищи, бросьте, ей-богу! Я совсем больной!
— Вот больному-то и нужно банки! — хохочут в ответ.
А сосед Николая Акимовича, рыжеватый веснушчатый парень, со странной не то фамилией, не то кличкою — Микизель, — радостно возбуждается:
— Сейчас его Битюг упарит! Здоровенный гужбан, черт!
Все с жестоким интересом разглядывают испуганную фигурку Сепаратора, забившегося в угол, хнычущего, как ребенок.
В диком восхищении хохочут, когда Евдошка, не поднимаясь с нар, ловит Сепаратора за ноги, дергает, зажимает голову коленами, не торопясь, задирает на животе рубашку, захватывает, оттягивает кожу и ударяет ребром ладони, большой и широкой, как лопата.
И, покрывая визгливый вой жертвы, кричит:
— Кто следующий? Подходи!
Торопясь, со смехом, подходят. Оттягивают. Бьют.
Дальше Битюг берет Сепаратора за ноги, держа их на манер оглобель, и, не торопясь, вразвалку ходит по камере, грузно переступая босыми мясистыми ступнями, а Сепаратор, держась только на руках, после двух-трех концов ослабевает, опускается на пол, и Битюг волочит его по полу.
Это и есть перевозка мебели.
Камера в восторге, особенно рыжий Микизель. Он валяется от хохота.
— Битюг! Рысью вали! Битюг!
Захлебываясь, кричит.
А Битюг поворачивает широкое темное лицо и говорит спокойно:
— Рысью нельзя! Не выдержит!
— Зачем он его так мучает? — спросил Николай Акимович Микизеля.
— А так! Здоровый. Да и скучно. Молодой — играть хочется.
— Однако, игра. Ведь убить так можно.
— Это верно, — согласился Микизель, — такой черт давнет — мокро будет от Сепаратора.
А задыхающийся, замученный Сепаратор, сидя на полу, пел визгливым голосом.