Чтение онлайн

— Да ведь у него прежде, насколько я помню, и голос-то был так себе?

— Все у него теперь хорошо! И голос и игра! Голоса, положим, есть и лучше! Рядом с вами, например, он показался бы пискуном, но, — Кирилл развел руками, — не в голосе тут дело: он, когда надо — сожмет свою физиономию вот так, а потом опять разожмет ее! — Кирилл сжал и разжал кулак. — Мефистофеля поет — высокий, как верста, сделается, а Иван Грозный у него в «Псковитянке» — маленький, седенький старикашка! И как он там рыдает над мертвой дочерью — захватывает! — Кирилл прошелся по комнате и закончил: — Сегодня приехал, будет выступать в Народном доме, а потом на нашем вечере.

— Посмотрим, послушаем! — с невольной ревностью в голосе вздохнул Ильин.

В прихожей затрещал звонок. В комнату вошли Ирина и преземистый человек с коротко остриженной круглой головой, с рыжеватой маленькой бородкой. Ильин без труда узнал брата Ирины.

— Медленно собирается наше заседание! — улыбаясь и пожимая руку Ильина и Бушуева, говорил он. — А мы из редакции раньше времени ушли… чтобы не опоздать.

— Ничего, совещание наше недолгое, все уже готово! Ждем еще только двоих: Жигулева и артиста из Александринки!

— Жигулев один стоит полного сбора! — сказала Ирина. — Билеты все проданы! Деньги мы уже получили — шестнадцать тысяч!..

— Вот это сбор!

— А вы что-нибудь читаете, Клим? — спросила Ирина.

— Как же! — ответил за него Кирилл, — новые стихи на современную тему.

— На современную — это дело! — заметил брат Ирины.

— Да как вас теперь звать-то, между прочим? — улыбаясь, спросил Ильин, — которым из ваших псевдонимов?..

— Товарищ Владимир — и больше ничего, безо всяких псевдонимов!..

— Читаем ваши статьи! Вы опять все нутро публике вывернули, как и тогда, помните?

«Товарищ Владимир» залился неожиданно веселым, искренним смехом.

— Помню, помню! да ведь не я один в этом виноват! Я все-таки кое-что читал, что-то знаю! Стоит сделать правильные выводы, и само собой получается это выворачивание! Вот и теперь: что вчера еще было прогрессивно, сегодня — буржуазно! Небывалый подъем переживает наша страна! Многим кажется, что революция пройдет весело и бескровно, как в оперетке, а потом тотчас же начнется немедленное благополучие! А оно не так будет! Драка может затянуться, и неудачи могут быть! Но, — тут его голос зазвучал крепче, — конечный исход борьбы предрешен самой жизнью! Время работает на нас! Народ победит — это решенный вопрос! Но меня занимает теперь настоящий, предреволюционный момент: ведь это же первые прекрасные грезы, радужные сны политически юной страны! Она еще увидит и переживет большие потрясения героической эпохи, борьбу и страдания, но вот эти наивные, трогательные, чистые грезы снятся ей в первый раз и — никогда больше не повторятся, как никогда не повторяется юность!

— Это — тема моей мелодекламации! — раздался от порога бархатный голос.

— Ну вот, от «Александринки» уже есть один! — сказал Кирилл, вставая навстречу новому гостю — стройному человеку в сюртуке, с бритым красивым лицом.

— Намечено двадцать два человека одних только знаменитостей! — заявил пришедший, обходя всех и здороваясь, — «Александринка», «Мариинка», виртуозы всякие, а главное — писатели! Я — только с мелодекламацией! — И он с необычайной выразительностью и неуловимой ритмичностью продекламировал своим музыкальным, бархатистым голосом:

— Вы будете иметь еще больший успех, чем всегда! — заметил товарищ Владимир. — Публика подогрета! В особенности молодежь! Заготовлен целый воз красных роз!

И он опять весело расхохотался.

— Извините, нечаянно в рифму сказал!..

Внезапно и быстро раскрылась дверь, и в ней в театральной позе, подобно Мефистофелю, замер Жигулев.

Все, как в театре, встретили его аплодисментами. Он низко и очень эластично кланялся, как на сцене.

Трудно было узнать в этом рослом, широкоплечем, ловком и гибком, безукоризненно одетом человеке прежнего юного, худого, протяженно сложенного Фиту. Широкое гладко выбритое лицо его было нарочито серьезным, и только широко раздувавшиеся ноздри его выдавали шутливо-озорные замашки старой богемы, впроголодь весело обитавшей в деревянном флигельке над Волгой.

Сердце Клима Бушуева затрепетало от воспоминаний, и он, невольно поднявшись из своего угла, встал темной худощавой тенью в своей черной рубахе с кожаным поясом, похожий на молодого монаха.

Увидев его, знаменитый артист изменил подвижное лицо свое: оно задрожало.

— Клим? — тихо сказал он, — ты здесь?.. — И они обнялись. — Сколько лет прошло!.. Кто ты теперь?

— Как и прежде — поэт!

Ноздри артиста опять заиграли.

— Ну, тогда это хорошо, дружище! Время-то какое! А? Поржать, поржать надо! Поэт и бас — давай поржем, как прежде ржали, помнишь? Жизнь-то что творит! Деньги-то что делают? Шестнадцать тысяч на добрые дела! А? Засунем руки в карманы и посмеемся!

В огромном театре Народного дома в Петербурге шла «Русалка» с участием Жигулева в роли мельника. Театр был полон. Главное внимание публики приковал к себе Жигулев. У него был прекрасный бас-кантанто мягкого, бархатистого тембра, гибкий, свободный и мощный в верхнем регистре. Пел он легко, как бы играючи. Когда давал нарастающую ноту, то слушателю казалось, что она будет нарастать бесконечно, что певец еще не всю силу голоса показал, вот-вот сейчас он потрясет стены театра, — но как раз в этот момент наивысшего нарастания певец обрывал ноту или переходил в восхитительное пианиссимо, столь редкое у басов.

На самом деле артист отдавал публике все, что у него было, но производило это впечатление бесконечности и неисчерпаемости его сил. Это происходило не только от умения расходовать звук, но и от природной и редкой способности психологического внушения. Огромный темперамент как бы поднимался до настоящего творческого наития, откуда-то нисходившего и осенявшего вдохновенного певца.

Публика забывала самое себя, свое собственное бытие, забывала, что она сидит в театре, что на сцене всего только опера, слезы сочувствия человеческому страданию вызывал уже не актер Жигулев, а самый настоящий, живой человек, переживающий трагедию, которая на глазах у всех совершалась.