Чтение онлайн

— А где у вас были бородавки?

— Вот, вот и вот, — Мелитриса доверчиво протягивала Акиму Анатольевичу руки. — Видите пятнышки розовые?

— Кто делал отраву?

— Мазь, Аким Анатольевич, не отраву… Мазь делал камердинер моего опекуна, можете проверить…

Он откидывался на спинку стула, складывал руки на животе, и Мелитриса понимала — можно расслабиться. И опять любезная беседа: «Где вам больше нравится жить — в Москве, Пскове или в Петербурге?.. И как называется деревня, матерью вам завещанная?» Или… «Сколько у тетушки вашей псковской было мужей и как звали первого? Была ли у вас гувернантка и если да, то кто она была — немка али англичанка?»

Гувернантка у нее была француженка, мужьев у тетушки было три, кажется, три, а как их звали, она не имела ни малейшего понятия.

Это потом, месяц спустя, когда Мелитриса и Аким Анатольевич стали почти друзьями, во всяком случае он так говорил, девушка узнала, что вопросы эти, с виду глупые, имели одну цель, выяснить, действительно ли эта худая, довольно ехидная фрейлина есть дочь полководца Репнинского, павшего на поле брани, или имя ее воровски присвоила себе какая-нибудь самозванка, имеющая корыстные, антигосударственные цели.

— И вы знаете, как звали первого мужа моей столетней тетки? — с азартом воскликнула девушка. Он не знал.

— А как же вы собирались меня проверять?

Оказывается, он собирался не проверять, а уличать, а это, сударыня, отнюдь разные вещи.

А пока, до понимания чистой цели Акима Анатольевича, Мелитриса чувствовала себя совершенной идиоткой, тем более что прямо к обвинению, мол, вы отравительница, он не возвращался и никак об этом не вспоминал.

В самой постановке его вопросов имелась смешная особенность. Он любил употреблять такие обороты, как «масло масляное» или «вчера случился случай», и даже не замечал нелепости этого — все так витиевато! Вот типичная постановка вопроса:

— Скажите, какие вы чувствовали чувства, когда вас привезли в этот дом?

Мелитриса серьезно и прилежно отвечала.

— Я чувствовала такие чувства: злобу, обиду, ненависть, раздражение, злобу… нет, злобу я уже говорила. Главное чувство, конечно, очень обидная для меня обида.

Аким Анатольевич с серьезным видом записывал ее хулиганские показания в какую-то книгу. Вы спросите: и она не боялась? Позволяла себе валять дурака, быть вежливой и одновременно дерзкой, улыбаться и думать о побеге? О последнем она думала постоянно, только знака какого-нибудь ждала. Иногда она надеялась, что кто-то спасет ее из этого рабства. Но больше всего ее занимала мысль: куда она попала? Кто такой Аким? Почему он ничего не объясняет толком и чем вся эта глупость может кончиться?

Ей было ясно, что в лице Акима Анатольевича она имеет не частное лицо, а представителя государственного учреждения. Видимо, учреждение это не было полицией. Мелитриса рассуждала так: в какой бы глупости или подлости ее ни обвиняли, они должны отвезти ее в тюрьму. Ведь так? И не просто в тюрьму, а в Тайную канцелярию, поскольку Мелитриса находится на дворцовой службе. Но в разговоре Аким Анатольевич мельком обронил: «Будете упрямиться, вас можно и в Тайную канцелярию сдать. Обвинительное обвинение, вам предъявленное, им по всем статьям подходит». Мелитриса хотела тут же схватить за ниточку, потянуть… чтобы клубок начал разматываться:

— Какое обвинение-то? Разве я не в Тайной канцелярии?

Но Аким Анатольевич так резко поменял тему разговора, что она поняла — тянуть за эту нитку бесполезно.

Но время шло… «Нельзя болтать бесконечно одну и ту же болтовню…» сбиваясь на манеру Акима, думала Мелитриса. По прошествии десяти, дней или около того вместе с Акимом явился еще один «любитель беседовать беседы»: возраст около сорока, красивый, пожалуй, одет с иголочки в костюм для верховой езды; вид очень элегантный, а на ногах старые сапоги с выпуклостями от подагрических шишек. Этот гость как закинул ногу на ногу, так и просидел весь допрос молча, только шевелил ступнями со своими шишками и слушал внимательно. Так ни слова и не сказав, он удалился. Аким Анатольевич пошел его провожать.

Мелитрису изнурил этот разговор, присутствие нового человека напугало и озадачило. «Значит, что-то меняется в моей судьбе?» — думала она, сидя на стуле «сгорбившись и душой и телом», такую она придумала формулировку своему состоянию. Потом словно очнулась: вскочила с места, приоткрыла дверь и поймала кончик фразы, которую бросил незнакомец. Мужчины уже прощались.

— Так что выкинь это из головы… — барски сказал гость.

— Но ведь единственный шанс, Василий Федорович!

— На одном гвозде, Аким, всего не повесишь, — засмеялся тот в ответ, надевая перед зеркалом меховую шапку с длинным козырьком, потом достал из кармана очень красивые часы на цепочке, сверил с напольными часами в прихожей и сказал загадочную фразу: — Ваша клепсидра [38] отстает на семь минут.

— При чем здесь семь минут! — Аким Анатольевич забыл, что надобно говорить тихо. — Я не собираюсь писать отчет в дворцовую канцелярию! А головка у нее работает, хитрый бесенок. Очень хорошо соображает девица!

Может быть, половица скрипнула под ногой Мелитрисы или Василий Федорович по тонкости душевного склада почувствовал ее взгляд, только он вдруг резко обернулся, и они встретились глазами.

— А впрочем — попробуй! — весело сказал он, обращаясь к Акиму, но глядя при этом на Мелитрису, потом вдруг подмигнул ей — не дерзко, а опять же весело. — Но помни, ошибиться нельзя! — И вышел в лес.

Аким Анатольевич запер за ним дверь, сказал Мелитрисе: «На сегодня хватит», и скрылся на кухне. До ужина они не виделись, а за едой болтали весело, как старые знакомые. Видимо, недавний гость успел сказать Акиму Анатольевичу нечто важное, а может быть, просто подбодрил или напутствовал. Настроение у Акима было самое замечательное, но Мелитрисе от этого не стало легче. «Что-то затевается, — так поняла девушка его настроение, — и, конечно, какая-нибудь гадость. Пусть… лучше это, чем полная неопределенность. Только бы забрезжило что-то впереди…»

На следующий день Аким Анатольевич был очень серьезен и сдержан. Вводная речь, а только так можно было назвать его церемонное обращение, была многословной, цветистой и полной тавтологий [39] . Мелитриса уже поняла, что «дубовый дуб» и «волнительное волнение» появляются у него в минуты торжественные, когда ему хочется блеснуть, сказав этак размашисто, эпически. Вот выдержки из его речи:

— Мадемуазель, делая длительный период с вами одно дело, мы удостоверились, что упавшее на вас обвинение в попытке отравления известной вам персоны не имеет под собой почвы. Однако пока остается тайной, было ли это обвинение сделано по ошибке или с сознательной целью наклепать на вас поклеп, то есть лишить чести ваше честное имя. Последнее интересно было бы выяснить не только вам или мне, но и всему нашему отделу в целом.