Чтение онлайн

«Пожалуй, надо написать князю Никите», — нерешительно то ли приказала, то ли посоветовала себе Мелитриса. Она не писала ему с самого Рождества. Ни строчки. Потому что обиделась. После их замечательного свидания осенью в Царском, когда он был так добр и откровенен, что рассказал о своей прошлой любви (давно умершей любви, глупо ревновать!), пришли другие отношения — земные.

Никита приехал во дворец в декабре, чтобы сказать, что его опекунские обязанности оформлены некой бумагой. И словно стена между ними встала. Опекун, значит, должен быть сух, назидателен, не говорить, а «ставить в известность», не улыбаться, а как-то щуриться по-дурацки. В довершение всего он вынул лист, испещренный пометками, и далее вел разговор, поминутно справляясь с этим списком. Стоит привести здесь, хотя бы частично, их разговор, чтобы понять, из какого материала он строил барьер между ними.

— Мелитриса, вы уже взрослая девица, и я должен поставить вас в известность относительно вашего имущества.

— Лучше не ставьте. Я и так знаю, что бедна.

— У вас есть деревня.

— Это не деревня. Это пять домов. Ну, может быть, семь. И все эти дома вместе с людьми принадлежат тетке.

— Ирине Ильинишне?

— Что вы? — повысила голос Мелитриса. — Она мне никто! Они принадлежат тетке Полине.

— Эти десять домов имеют название… — он посмотрел в бумагу. — Пегие Воробьи. Уже хотя бы поэтому они должны называться деревней. Какое странное название!

— Просто Воробьи, — мягко сказала Мелитриса. — Это папенька придумал. — Усадьбу за ветхостью разобрали. Я там была ребенком.

— А принадлежали эти Воробьи вашей матери, — продолжал Никита, раздражаясь. — И потому сейчас они ваши, а не теткины.

— Ах, это совершенно неважно. Тетка Полина — маме была теткой, а мне бабушкой. Она меня воспитала, она меня любила. А сейчас от старости ничего не помнит. У нее голова дрожит и руки. Из Воробьев возят битых гусей и уток, масло, грибы сухие. Почему-то считается, что под Москвой и птица и масло лучше. И не будем больше об этом!

— То есть как это — не будем? — вскричал Никита. — Через полгода ваше совершеннолетие, и я должен буду отчитаться перед опекунским советом за ваше имущество. Еще не хватало, чтобы меня обвинили в растрате!

Мелитриса низко склонила голову, роясь в сумке. Она понимала, что очки ее не красят, но зато они позволяют скрыть вдруг вскипающие слезы. Удивительно, как молод и глуп бывает князь Никита в некоторых вопросах. Очки были найдены, и, чувствуя себя защищенной, Мелитриса сказала:

— Ах, князь, зачем вы говорите такие страшные слова? Вы имеете полное право распоряжаться моим имуществом. Я сама присутствовала на заседаниях опекунского совета и знаю… Вы должны отчитываться перед ними только в том случае, если кто-то подаст иск. Этот иск никто не подаст. До меня никому дела нет. Вот если бы я была богата, тогда у меня могло быть много опекунов. Но папенька не оставил завещания. Завещать-то было нечего. Но он сам мог назначить опекуна. Понимаете? Они там не стеснялись, говорили все это прямо при мне. И, пожалуйста, любезный Никита Григорьевич, не будем больше говорить об этом.

На этот раз Мелитрисе удалось столкнуть его с темы об опеке. У него даже улетучилось раздражение на Ирину Ильинишну, на опекунский совет и на эту очкастую, бестолковую, но в общем милую девицу.

— Ну что нового в вашей придворной жизни? — спросил он миролюбиво.

— Я познакомилась с очень милой девушкой Анной Фросс.

И тут на глазах с Оленевым произошла метаморфоза, лицо его разгладилось, глаза засияли, и глупейшая, счастливая улыбка украсила его лицо. Мелитриса даже могла поклясться, что он смутился, как мальчишка.

Это было последней каплей. Князь еще немного поговорил про опеку, Мелитриса не возражала, просто слушала. Расстались они сухо. Перед Рождеством послала ему маленькую записочку, мол, здорова, желаю счастья и поздравляю с Рождеством Христовым. Через неделю пришел ответ. Князь не стал напрягать мозги, а просто переписал ее записки с некоторыми купюрами. Он сообщил, что здоров, поздравлял ее с приходом праздника Рождества и желал вечного счастья.

Конечно, она обиделась, все ее мысли были заняты одним — как бы ей забыть князя Никиту. В конце концов сама государыня стала сейчас ее опекуншей. Но он хочет подарить ей убор! Этот странный князь Оленев хочет заказать ей к дню ангела алмазное ожерелье и серьги. Да ей просто необходимо поблагодарить его за это.

Мелитриса кинулась к сундуку за письменными принадлежностями, но ее позвала горничная принцессы Курляндской. Пришлось идти в ее покои, чтобы отчитаться за ордена: Святой Екатерины, Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, и всех прочих, в тетрадке по орденам было исписано тридцать страниц. После экзамена, кстати успешного, был ужин.

Словом, вернулась она в свои покои уже в полной темноте. Как ни хотелось ей написать князю, она решила отложить это на утро. Стола-то нет! Можно приткнуться со свечой и бумагой на подоконнике, но там немилосердно дует! А днем, когда светло, все пишут на коленях, подложат что-нибудь жесткое, дощечку или книгу, и хоть стихи сочиняй. Засыпая, она придумала текст. Все должно быть лаконично, вежливо, доброжелательно, но ни в коем случае не навязываться!

Утром после умывания и туалета она полезла в сундук за отцовским ларцом. В нем хранились письменные принадлежности. Ларец стоял не на своем месте (сбоку, под носовыми платками), а посередине, прямо на кружевном вороте платья, даже примял его. Щелкнул замочек, крышка отскочила в сторону. В глаза сразу бросились лежащие на дне пистолеты. Чернильница, более чем скромные драгоценности, коробочка с локоном лежали на месте, не было бумаги и писем. То есть ни одного! Кому могла понадобиться ее переписка с отцом?

Мелитриса сжала виски руками. Может быть, она сама как-нибудь ненароком переложила письма в другое место?

В привезенном из дома большом сундуке хранились платья, обувь, одежда, книги. Она аккуратно вынимала каждую вещь и клала на пол. Скоро добралась до дна сундука. После этого она сложила вещи на прежнее место, закрыла сундук на ключ, села на кровать и в задумчивости уставилась в окно.

Жаль, что Верочка упорхнула по своим, весьма разнообразным делам. Можно было — бы спросить у нее — вдруг она взяла письма? Но так спрашивать — смертельно обидеть. Как она может достать их из-под двух замков? Но с кем-то надо обсудить эту нелепицу?

Ей пришла в голову новая мысль. Она бросилась к сундуку, опять вынула ларец, опрокинув его, высыпала на кровать содержимое, поймав в последнюю минуту чернильницу-непроливайку. Затем, растопырив пальчики, нажала на стенку ларца в нужном месте. В тайнике по-прежнему лежали два письма. Она сунула их в карман и испуганно осмотрелась. Если кто-то охотился за письмами, то искали, конечно, эти. Что же делать?

В тот момент, когда появилась Верочка, Мелитриса ходила по комнате и разговаривала сама с собой.