Чтение онлайн

Сменивший его Кренц пытается лавировать, чтобы сдержать и нарастающий протест народа внутри государства, и давление на него Горбачева, и общественное мнение Запада. Но усидеть сразу на нескольких стульях невозможно. Кренц продержится около двух месяцев. Слабый, безвольный, нерешительный, неумный, Кренц окажется заложником обстоятельств. И наконец, в декабре, когда все будет кончено, Социалистическая единая партия Германии просто исчезнет с лица земли, а вместо нее появится Партия реального социализма во главе с Грегором Гизи. История сделает полный оборот.

Но к этому времени станет ясно, что само государство обречено. Девятого ноября восторженные толпы прорвутся через Стену и начнется крушение столь зримой границы, разделяющей не только единый город, но и страну, нацию, весь мир на две части. Крушение Стены будет означать не только исчезновение ГДР. Оно будет означать победу западного блока, разгром восточного, оно будет залогом будущего распада самого Советского Союза, крахом всей мировой системы социализма.

История не признает сослагательного наклонения. Но если бы одновременно с китайцами Горбачев вывел собственные танки в ноябре восемьдесят девятого в Берлине, возможно, не было бы кровавых событий в Румынии через месяц, в Баку — через два, в Вильнюсе — через год. Или они были бы в еще более кровавых масштабах? История не даст ответа на этот вопрос.

Кардигана привезли в больницу, где он должен был встретиться с раненым Оливером Бутцманом. Его провели по коридору. Это был обычный госпиталь, но в коридоре была охрана, а персонал был настороженно настроен к любому постороннему. Это был Израиль, здесь привыкли жить рядом с соседями, которые не отличались мирным нравом, здесь привыкли к взрывам бомб и террористическим актам. В этой стране нельзя было забыть сумку или портфель. Их бы вам не вернули ни при каких обстоятельства. В лучшем случае такие вещи проверялись саперами, в худшем — сразу расстреливались.

В коридоре дежурил сотрудник полиции. Увидев Гурвича, он кивнул в знак приветствия. В этой маленькой стране многие знали друг друга, и вместе с тем это была страна самых закрытых спецслужб мира, которых насчитывалось более десяти и которые работали в режиме максимальной секретности. Вместе с тем это была единственная страна в мире, где спецслужбы и полиция могли полностью рассчитывать на своих граждан, которые считали своим долгом помогать сотрудникам правоохранительных органов. Негативное отношение к собственным органам в бывшем Советском Союзе возникло в связи с разоблачениями Хрущева и расстрелом Берии. Вряд ли можно сомневаться, что Берия и ему подобные были настоящими палачами, но и Хрущев был не ангелом.

Осуждать Берию как английского шпиона было по меньшей мере неумно. И создавать комплекс негативного отношения к спецслужбам, которых называли палачами и садистами, было тоже неправильно. Заодно с настоящими садистами-следователями арестовывали и людей, работавших во внешней разведке, которые внесли огромный вклад в победу. В шестидесятые годы началось движение диссидентов, которые протестовали и против самой системы, олицетворением которой были карательные органы КГБ. Соответственно, сразу после победы «демократической августовской революции» девяносто первого года КГБ был упразднен и разделен на мелкие организации. Однако на самом деле в любом государстве при любых режимах должны существовать организации, занимающиеся проблемами безопасности людей и самого государства.

Именно поэтому спустя много лет некоторые диссиденты с горечью говорили, что метили в коммунизм, имея в виду систему, а попали в Россию, имея в виду государство. Неумение отделять объективно необходимые организации, входившие в КГБ, от политического сыска, которым тоже занималось КГБ, привело к тому, что в странах СНГ правоохранительные органы не вызывали у населения того доверия, которое они вызывали, например в странах Балтии. И конечно, многолетнее воспитание сказалось и на отношении к офицерам спецслужб, в том числе и милиции. Сотрудничество с ними считалось постыдным, а любая информация, выданная им, выглядела почти предательством. Подобного отношения не было больше нигде в мире, где помощь сотрудникам собственных спецслужб считалась почти долгом каждого гражданина.

Кардиган вошел в палату вместе с Гурвичем. Барлах лежал на койке, к руке была присоединена капельница. Фиксировалось давление, пульс. Рядом стояла пожилая медсестра. Строго взглянув на Гурвича, она предупредила, что раненого нельзя сильно беспокоить, и вышла из палаты. Бутцман смотрел на посетителей. Ему повезло, он остался жив и мог разговаривать.

— Мистер Бутцман, — подошел к нему Кардиган, — вы знаете, что мы ищем сотрудников вашей группы. Как вы полагаете, мог в вас стрелять Гайслер.

— Нет, — выдохнул Бутцман, — нет.

— Кто это мог быть?

— Не знаю.

— Бруно Менарт?

— Нет.

— Габриэлла Вайсфлог?

— Нет.

— Тогда кто? — разозлился Кардиган. — Кто мог в вас стрелять?

— Не знаю.

— Вы знали Барлаха? Дитриха Барлаха, бывшего офицера полиции.

— Нет. Меня об этом уже спрашивали.

— Кто спрашивал?

— Дронго.

— Какой Дронго? — не понял Кардиган, поворачиваясь к Гурвичу. — Кто это?

— Тот самый эксперт из Москвы, о котором мы вам рассказывали, — пояснил Гурвич.

«Значит, они тоже знают о Барлахе, — мелькнула опасная мысль. — А если вообще никаких документов нет, и это — грандиозная игра-мистификация, предпринятая русскими против отделений ЦРУ в Европе? Мы ведь не знаем, какие цели они преследуют. А если с ними начали игру русские, которые последовательно убрали Нигбура, стреляли в Бутцмана, устроили взрыв в доме Барлаха? Но почему тогда Бутцмана не убили? И куда делся Карстен Гайслер?»

— Вы не знаете, куда мог скрыться Гайслер? — поинтересовался Кардиган. — Куда он может отправиться из Израиля.

— Не знаю, — ответил Бутцман. Он действительно мог многого не знать о своем бывшем коллеге. Ведь прошло столько лет.

Кардиган растерянно оглянулся на стоявшего рядом Гурвича. Разговора не получалось. Бутцман либо действительно ничего не знал, либо не хотел говорить.

— Что вам сказали русские? — спросил Кардиган, но Гурвич неожиданно дотронулся до его руки.

— Не нужно об этом спрашивать, — попросил Гурвич. — Я могу ответить вместо него.

— Хорошо. — Кардиган не понял, почему вмешался этот сотрудник МОССАДа, но подумал, что будет совсем неплохо, если ему кто-нибудь объяснит, что именно здесь происходит.