Чтение онлайн

– Но я тоже не знал.

– Ты способный, быстро выучил. Забросил все государственные дела - в самый сезон дождей... Но выучил. Не переживай, у тебя самый высокий рейтинг.

– Так-то оно так, но ты не хуже меня знаешь, что летчик все равно должен быть. Ты все знаешь, но придуриваешься... Говорят, что следующий будет еврей.

– Кто говорит?

– Бертран. Он панически боится евреев. Говорит: если еврей, я удавлюсь. А по мне, так это как раз и лучше.

– Чем же?

– А еврея все равно не выберут! Будь он хоть летчик, хоть ангел с крылышками.

– Но ведь - закон...

– Ну и что, что закон? А титульная нация? Титульная нация может обидеться.

– А ты сам - титульная? Сам же говорил, что не знаешь, кто твой отец. Байстрюк...

– Я - это другое дело, независимо от национальности. Меня народ знает. Ты выбирай выражения! Байстрюк! А вот кто ты такая... Я сильно сомневаюсь, что ты француженка, хотя и ветрена, как все французы.

– А ну, где моя тряпка...

– А что я такого сказал! Я только хотел сказать: а почему это я решил, что ты француженка? В самом деле - почему? Ты не знаешь?

– Ну как же, ты опять хотел сказать, что я изменяла тебе на каждом углу, пока ты защищал родину.

– А что, не изменяла?

– Успокойся - не на каждом углу...

– По-моему, ты выдаешь себя не за ту, кто ты есть на самом деле. Все кругом англичане, а она, видите ли, маркиза де Помпадур... Ты хоть несколько слов знаешь по-французски?

– Откуда? Я давно из Франции.

– Ну и что? Должна знать, от мамы, от бабушки.

– Бонжур, мерси.

– Это и я знаю. А ну, еще что-нибудь скажи.

– Еще польска не сгинела...

– Так это же по-польски! А ну, ну... Откуда ты знаешь польский?

– А черт его знает.

– Слушай, а может, ты полячка? Полячки тоже ветрены.

А сам думаю: черт-те что, живешь всю жизнь непонятно с кем. Поляки не раз Москву палили, участвовали в нашествии Наполеона, а потом еще обижаются, что их давили. А полячки вообще - не дай бог. Я раз познакомился с одной полячкой в Сочи. Выпил у нее в номере гостиницы флакон одеколона, утром, а бутылку "Выборовой", что у нее с собой была, мы с ней выпили вечером. Так она подняла крик: "Это стоит пятьдесят злотых! Это стоит пятьдесят злотых!" Говорю: какие пятьдесят злотых - как наш "Шипр", только не зеленый, а розовый. Вот сука.

Жаклин ушла. Я опять остался один на один со своими мыслями. Сидел и думал, зачем мне выпала такая доля - возглавлять народ. Нет, пока возглавляешь, все нормально. Но приходит срок... А тут еще мой попугай прилетел из леса, сел на плечо и начал: "Бедный, бедный Валера! Говорил же тебе, что политика до добра не доведет - в тюрьму посадят или из-за угла прибьют. И нужна была тебе эта власть?" Это попугай мне. А я ему говорю: "Ты прав. Но я могу сказать даже больше: и на хрен не нужна - я из народа. Разве я хотел? Так получилось. Я хотел жить в хижине как простой туземец, ничем не выделяться, а меня взяли и выбрали. Избранничество, брат, это такая вещь..."

Попугай обозвал меня нехорошим словом и улетел. А я, пока Жаклин не позвала обедать, еще немного подумал - по национальному вопросу. Жаклин сама часто допытывается у меня, из какой страны я прибыл на остров, но я не говорю - черт его знает, а вдруг это военная тайна? И вообще, если трезво прикинуть, никто не знает, к какой нации он принадлежит. Точно знают про свою национальность только англичане. Они никогда ни под кем не были, их только бомбили немцы. А тут то монголы, то турки, то псы-рыцари. В одном двадцатом веке - две германские оккупации. А солдат всегда солдат, хоть бы и советский, где-нибудь в Берлине, а баба всегда есть баба, хоть и в оккупации - не всегда ждет, когда вернутся "наши".

Что касается меня, то я хоть и родился после войны, своего отца никогда не видел, а мама видела один раз... Когда я, после этого, родился, записали на маму.

А что касается Жаклин... Она в общем-то неплохая женщина - и приготовит, и пострижет, постирает мою закаканную набедренную повязку... Геморрой, сволочь, удел всякого философа. Но полного понимания между нами нет, она не всегда меня понимает, особенно когда я рассказываю ей, что на родине, где жил раньше, у меня есть жена, красивая женщина, которую я очень любил. А она мне только временная сожительница, придет корабль, и я уплыву. Бывает, что и плачет. Но что же делать, раз так получилось. Все зависит не от нас. Зря я ей сказал про Мэри... Зачем? Может, и не было никакой Мэри, чистой-непорочной, только мечта. Ничего не было. Были одни...

Если когда-нибудь вернусь - на родину, - напишу книжку для детей: "Как бывший пионер Валера Кравцов жил на необитаемом острове". Ничего не поделаешь, придется приврать: не могу же я написать для детей, как жил - на обитаемом, слишком много натурализма. По-моему, Робинзон Крузо тоже жил на обитаемом, но он хорошо понимал, что для детей можно, а чего нельзя. На острове не было ни одной женщины, это понятно, но Робинзон даже ни разу не подумал о них за все двадцать или сколько там, не помню, лет. Я еще в четвертом классе обратил на это внимание; только - Провидение, Провидение... Воспитывался в набожной семье. А я жил совсем в другое время. Когда меня принимали в пионеры, мы с моим другом Яшкой, сыном хирургической медсестры, после церемонии повязывания галстуков и вручения пионерских значков уединились за школьной уборной на тридцать посадочных мест и торжественно поклялись, что больше никогда не будем ругаться матом, курить "чинарики" и, конечно же, не будем заглядывать из-под парты под юбку Анне Митрофановне, интересуясь, какие сегодня на ней панталоны. У нее были все разных цветов. Но иногда, в мае, в конце учебного года, когда уже стояла настоящая летняя жара, она приходила без панталон, чтобы хоть немного продувало. Мы с Яшкой и смотрели... А телевизоры в Херсонской области тогда были только в красных уголках и у зажиточной элиты. Но что тогда показывали? Вести с полей.

Что-то меня потянуло на воспоминания, все чаще и чаще вспоминаю, как мама давала мне десять копеек на кино и десять на мороженое, и какой я был счастливый. И какие все были счастливые вокруг меня. Это симптом: наступил заключительный период, еще не размягчение мозгов, но уже воспринимаешь действительность неадекватно. В этот период, чтобы сохранить мозги, лучше всего уйти от дел, жить скромно, полностью отдавшись созерцанию: ловить рыбу, часами созерцая поплавок, или собирать в лесу грибы. И я бы так и сделал, я не держусь за власть, если бы всякие придурки не грозились: скоро ты за все ответишь. Ага, буду сидеть по шею в смоле и лизать раскаленную сковородку... Но за что за все? Я не ангел. Если бы Бог хотел, он создал бы меня ангелом, а не летчиком палубной авиации. Значит, такой я ему больше нравлюсь. А они все равно кричат: мы в тебе ошиблись! Мы ошиблись! Не оправдал надежд! Не сделал того, не сделал другого, не просыхал... Но разве я собирался что-то делать? По-моему, меня принимают за кого-то другого. При чем тут я? Я летел на самолете, самолет стал падать, и я катапультировался. Вот и все. А вы...

Черт их знает, может, и ошиблись. Но странная логика: ошиблись они, а отвечать должен я? Вот идиоты.

4. Народ мой

Но как бы там ни было, мне повезло с народом, доставшимся мне в управление. Не говоря уже о климате, в который я попал. Бывает, правда, жарковато, но в набедренной повязке ничего, а сплю я вообще голый. Мутит воду и возбуждает страсти, в основном, элита: сместишь кого с хлебной должности сразу в оппозицию, я для него уже говно. Говорю: сам ты! Чего же ты тогда со мной пил? Должна же быть ротация в верхних эшелонах? Должна. Раньше вообще расстреливали - наркомов, маршалов, - чтобы не было оппозиции. В этом что-то есть. Простые люди это понимают и потому всегда более лояльны к верховной личности, чем элита. Элита, когда уйдешь, скажет: и хрен с ним, нам никогда не был близок его образ мыслей. Это еще самое лучшее, что скажет. А то обгадят не узнаешь себя, таким изобразят монстром. А народ, когда уйдешь, будет долго вспоминать, какая вкусная колбаса при тебе была, "любительская" и "докторская", какие невинные девушки маршировали строем, какие жизнерадостные песни пели. А то, что при тебе кому-то отрезали уши, забудут или скажут: так ему и надо, рыжему, он думал - самый умный. Иногда думаешь: а не был ли я слишком либерален, поддавшись господствующим настроениям? Эти настроения... Может, надо было еще кое-кому отрезать, а не одному ирландцу, чтобы не гавкали - я им, видите ли, не наладил производство мануфактуры, народ как ходил голый, так и ходит. Будто он до меня ходил во всем импортном! Зато я не загрязнял атмосферу дымом фабрик и заводов.