Калейдоскоп
Шрифт:
— Почему ты это делаешь?
— Я хочу с тобой поговорить, — мягко ответил Сэм, мучительно желая погладить ее изящные плечи, слегка вздрагивавшие от вечерней прохлады. На ней было только старенькое синее платье.
Она указала взмахом руки на толпу прохожих, будто предлагая их вместо себя.
— В Париже много девушки… рады говорить с американцы… — Ее взгляд стал жестче. — Рады говорить с германцы, рады говорить с американцы…
Сэм ее понял:
— А ты говоришь только с французами? Она улыбнулась и пожала плечами:
— Французы тоже говорят с германцы… американцы… Ей хотелось объяснить ему, как Франция предала саму себя, но она слишком плохо владела английским, да и вообще не собиралась вступать в разговор с незнакомым мужчиной.
— Как тебя зовут? Меня Сэм.
Она замешкалась в нерешительности, думая, что ему это совершенно не нужно знать, а потом пожала плечами и безразличным тоном произнесла:
— Соланж Бертран.
Но руку Сэму не протянула, только равнодушно спросила:
— Все?
Сэм показал на кафе напротив:
— Одна чашка кофе, и я уйду. Пожалуйста! Он думал, что сейчас она снова разгневается. Но Соланж впервые заколебалась:
— Je suis tres fatigue.
Она указала на книги. Сэм знал, что учебные заведения в Париже закрыты, и поэтому удивленно спросил:
— Ты студентка?
— Я учу… дома маленький мальчик… очень больной… Сэм кивнул. Он не сомневался ни на минуту, что такая девушка, как Соланж, преисполнена благородства.
— Ты не голодна?
Соланж, видно, не поняла, и Сэм снова прибег к языку жестов. На этот раз она рассмеялась, и от ее искренней улыбки сердце Сэма ушло в пятки.
— D'accord… d'accord…
Она подняла руку с растопыренными пальцами.
— Cinq minutes… пять минута!
— Тебе придется пить быстро, а кофе у них очень горячий…
Сэм чувствовал себя так, будто у него за спиной выросли крылья, когда он, взяв сумку с книгами, вел Соланж через улицу в кафе.
Хозяин заведения встретил ее как старую знакомую и, похоже, удивился, увидев девушку в обществе американского солдата. Соланж называла его Жюльеном, они некоторое время поболтали, потом она заказала чашку чаю. От еды Соланж категорически отказывалась, но Сэм заказал ей сам немного сыру и булочку.
Не удержавшись, она все это с жадностью съела. Только в кафе Сэм, рассмотрев ее поближе, впервые заметил, как она худа. Из выреза платья торчат острые ключицы, скулы на лице туго обтянуты кожей. Она с удовольствием осторожно отхлебывала горячий чай.
— Зачем ты это делаешь? — спросила Соланж, отставив чашку и с любопытством глядя на него, — Je ne comprend pas.
Сэм не мог ей объяснить, почему ощущал такую внутреннюю потребность поговорить с ней, просто с первой минуты, увидев ее, он понял, что не сможет повернуться и уйти.
— Не знаю… — произнес он задумчиво, но Соланж, видимо, не поняла.
Сэм развел руками, а потом, чтобы было понятнее, приложил их к сердцу и к глазам.
— Когда я впервые тебя увидел, то почувствовал что-то странное…
С явным неодобрением восприняв его слова, Соланж покосилась на других девушек, сидевших в этом кафе с американскими солдатами, но Сэм торопливо замотал головой:
— Нет, нет… не то… гораздо больше.
Он показал «больше» руками, а Соланж печально посмотрела на него, словно умудренная жизненным опытом женщина на наивного подростка.
— Это не существует.
— Что?
Она показала на сердце и повторила его жест, обозначавший «больше».
— Ты потеряла кого-то на войне?.. — Сэм чувствовал себя ужасно неловко, задавая этот вопрос. — Может быть, мужа?
Она покачала головой и почему-то вопреки своему намерению решила ему рассказать о себе:
— Мой отец… мой брат… немцы убивать их… моя мама умирать от туберкулез… Мой отец, мой брат… dans la Resistance.
— А ты?
— J'ai soigne ma mere… Я… смотреть моя мама…
— Ты ухаживала за своей матерью? Соланж кивнула.
— J'avais peur, — махнула она рукой, злясь сама на себя, и изобразила испуг, — de la Resistance… потому что мама очень сильно меня нуждаться… Мой брат был шестнадцать…
Глаза Соланж наполнились слезами. Сэм невольно коснулся ее руки, и она почему-то не отдернула руку. Повисла напряженная пауза. Потом девушка снова взяла чашку и отпила глоток чаю, стараясь, чтобы не было заметно, как дрожат ее пальцы.
— А другая родня у тебя есть?
Она не поняла.
— Еще братья? Сестры? Дяди, тети? Соланж серьезно посмотрела на него и покачала головой.
На протяжении последних двух лет она была одна. Одна в оккупированном немцами Париже. Давала уроки, чтобы заработать себе на жизнь. После смерти матери часто думала о вступлении в Сопротивление, но страх был слишком силен, да и брат ее, которого выдал сосед, погиб так бессмысленно, не успев совершить никакого геройского поступка, что его смерть охладила ее пыл.
Казалось, что все кругом пособники врага и изменники, кроме горстки истинных патриотов Франции, которые, рискуя жизнями, боролись за свободу своей страны.
Все переменилось. Другой стала и Соланж. Из смешливой, жизнерадостной девушки она превратилась в раздражительную, обозленную, замкнутую особу. И все-таки этот парень чудом сумел ее растрогать. Соланж, пусть ненадолго, снова почувствовала себя прежней, и это ей очень нравилось.
— Сколько тебе лет, Соланж?
— Dix-neuf…
Она пыталась вспомнить соответствующее число по-английски.
— Девяносто, — сказала она неуверенно. Сэм рассмеялся и покачал головой.
— Не может быть! Девятнадцать? Соланж поняла свою ошибку и тоже рассмеялась, поразительно преобразившись при этом.