КАДРИ
Шрифт:
Когда я начала ходить в школу, я не знала ни одной буквы. Многие из наших ребят уже умели читать, а буквы знали все. Одна только Юта была такой же глупой, как я.
По правде сказать, бабушка слишком рано послала меня в школу. Меня и принимать не хотели, но бабушка сумела упросить, – видно, чего-то наговорила. Она надеялась, что у меня в школе ума прибавится.
Принять-то меня приняли, но уже в первой четверти наша учительница посоветовала бабушке взять меня на годик домой.
Я путала сперва все буквы. Но, к счастью, школьный врач быстро догадался, что, наверно, я плохо вижу, и послал меня к глазному врачу, который прописал мне очки. И я стала носить очки и начала лучше разбираться в буквах, но чтение все же подвигалось очень туго. Даже Юта раньше меня научилась читать. Я была в классе последней ученицей.
Зато я быстро запоминала все, что читали вслух другие. И вышло так, что, когда мы начали готовиться к новогоднему вечеру, учительница дала мне и Анне выучить одно стихотворение. Мы должны были громко прочитать его вдвоем. Учительница сказала, что это называется «декламация».
До чего же я была счастлива в тот день! Выступать на новогоднем вечере, да еще вместе с Анне Пууст! Домой бегом бежала. Бабушка как раз жарила салаку.
– Бабушка! – уже с порога закричала я. – Я буду читать на новогоднем вечере вместе с Анне Пууст! Это, бабушка, декламация!
– Что еще за тэкламация? – в недоумении проворчала бабушка.
Я с жаром объяснила, в чем дело. Видно, и ей это понравилось. По крайней мере, она не стала бранить меня, как обычно, и даже пообещала сшить новую кофточку из маминой блузки.
Тот вечер мне весь-весь запомнился. Сначала мы пороли блузку, а потом бабушка читала вслух стихотворение, пока я его не затвердила. Ей и не пришлось долго читать, я сразу заучила. Только бабушка сказала, что не может читать мне вслух всю жизнь: надо самой выучиться. На радостях я пообещала ей быстро научиться.
Потом мы с бабушкой легли и долго еще разговаривали об этом новогоднем вечере. Я рассказала ей, какая Анне Пууст красивая девочка и какие у нее красивее платья! В талии узкие, а внизу широкие и сшиты не на рост, и даже туфли ей не приходится изнашивать до дыр, пока они будут впору. Тут бабушка с досадой назвала меня глупой девчонкой и велела заснуть.
Я повернулась к бабушке спиной и задумалась. Почему же это бабушка считает меня глупой девчонкой? Почему ей не нравятся мои разговоры о красивых платьях Анне Пууст? Сама она глупая, вот что!
Тут я почувствовала, как бабушка тихонько поправила на мне одеяло и провела по моей голове своей жесткой ладонью. При этом бабушка почему-то вздохнула. Она думала, что я сплю. А я не смела шевельнуться, и на мои глаза навернулись слезы.
Но я была счастлива в тот вечер и, когда наконец заснула, увидела во сне, что я одета в чудесное светло-розовое платьице, пышное внизу, как у балерины, а сама я тоже красивая и легкая и не ношу очков и вообще все замечательно. А на лице у бабушки не осталось ни одной морщинки, руки ее стали гладкими и нежными, а сама она ласковой. Жалко было просыпаться, такой был чудесный сон.
Утром я пошла в школу и всю дорогу повторяла стихотворение. Я его хорошо знала. Но в школе выяснилось, что Анне и не думала его учить и не может прочесть вслух учительнице. А все потому, что она просто не хочет выступать на новогоднем вечере. Я понять не могла, как это можно не хотеть выступать, да еще на новогоднем вечере! Когда учительница стала допытываться, почему Анне не хочет выступать, та расплакалась и сказала:
– Я потом вам скажу.
Почему-то на душе у меня стало тяжело, и я почувствовала, что должно случиться что-то плохое. И, когда я возвращалась из школы, сердце у меня болело, а стоило мне вспомнить, как радостно шагала я утром, боль становилась еще сильнее.
На полдороге меня догнала Юта, еще издали закричавшая, что должна сказать мне что-то важное. Она, задыхаясь, подбежала ко мне и быстро затараторила:
– Знаешь, почему Анне не хочет выступать на новогоднем вечере? Я подслушала ее разговор с учительницей. Анне сказала, что не хочет стоять рядом с тобой, потому что от тебя плохо пахнет.
Меня будто ударили. Я кинулась домой, не обращая внимания на Юту, которая что-то кричала мне вслед.
Бабушка еще не вернулась, и я могла наплакаться вдоволь. Я плакала и плакала, потом начала нюхать свою одежду, но одежда ничем не пахла, и я снова заплакала.
С каким лицом я завтра приду в школу? Как жалко, что бабушка не послушалась учительницу и не оставила меня на год дома! Вечером я принялась упрашивать бабушку:
– Бабуся, милая, возьми меня из школы! Я больше не хочу ходить туда.
Но бабушка только рассердилась:
– Что же ты там натворила?
Мне ничего не оставалось, как рассказать бабушке о том, что я услышала от Юты. Бабушка еще больше рассердилась и принялась ругать Анне и ее родителей, хотя вовсе их не знала. Я уже испугалась – вдруг она отправится к родителям Анне и «выложит им всю правду в лицо». Я стала просить ее не делать этого.
Я надеялась, что другие ученики не узнают об этой истории, но уже назавтра о ней знали все. Об этом позаботилась Юта. Ей-то какое было дело? Сама Анне никому, кроме учительницы, ничего не сказала.
Сколько дней я потом мучилась! Проходя мимо меня, мальчики многозначительно поводили носами. И некому мне было пожаловаться на свою беду. Правда, Анне сердилась на мальчишек, да разве они кого послушаются! А когда я принималась плакать дома, бабушка только бранилась. И я снова попыталась вообразить, что бабушка колдунья, а я заколдованная принцесса, но меня это больше не утешало...
Хуже всего было то, что как-то вечером к нам зашла учительница. Когда я увидела, как она оглядывает нашу комнату, мне захотелось залезть под кровать. От смущения я сначала даже не расслышала, о чем они говорили с бабушкой. Потом я поняла, что учительница настойчиво советует бабушке почаще проветривать комнату, иначе одежда и все вещи пропахнут подвальной затхлостью, да и для здоровья эта сырость вредна. Я заметила, что слова эти обидели бабушку, и побоялась, как бы она не наговорила чего-нибудь, но она лишь пожаловалась на нашу тяжелую жизнь. Зато после ухода учительницы она уж отвела душу: