Кабахи
Шрифт:
Русудан погасила свет и легла в постель. Лицо отца все еще стояло у нее перед глазами. Матери Русудан не помнила, и поэтому вся ее дочерняя любовь сызмала сосредоточилась на отце.
Всякий раз, как Русудан глядела на этот портрет, явственно вспоминалось ей детство.
«Папа, папочка, где ты теперь? — шептала девушка, а когда воображение ответило ей на этот вопрос, сердце у нее сжалось и на глазах выступили жгучие слезы. — Как я сердила тебя, папочка, — продолжала она про себя, — какая была непослушная, — а ты ни разу не решился строго меня наказать, всегда жалел… Помнишь, как я однажды, не спросившись, убежала из дому и заблудилась в лесу? Как я тебя тогда напугала!» Девушка вспомнила ту давнюю ночь, проведенную в лесной чаще, вздрогнула и плотнее завернулась одеяло.
Двенадцать лет было тогда Русудан.
Соседские ребята, постарше ее, затеяли пойти в лес за ежевикой. Русудан увязалась за ними. Они отговаривали девочку, гнали ее прочь, даже грозились вздуть, но все было напрасно. Тогда на нее махнули рукой. Русудан схватила маленькую корзинку и побежала за старшими, как овечка.
Миновав стороной Вардисубани, детвора оставила позади Шуамту, пересекла долину реки Турдо и поднялась на Акуде-Дэули.
В те времена эта чудесная зеленая гора была покрыта зарослями ежевики. Ребята с жадностью накинулись на ягоды, а поев вволю, стали наполнять корзинки.
Ежевика была уже частью обобрана раньше, и им пришлось долго копошиться в кустах.
Русудан ела сладкие ягоды и никак не могла насытиться. Щеки ее были измазаны темно-красным ежевичным соком, она переходила от одного колючего куста к другому. Наконец она вспомнила о корзинке и принялась собирать ягоды. Но тут какая-то хитрющая пестрая птичка взлетела перед самым ее носом и села рядом, на ветку граба. Девочка поставила корзинку и стала подбираться к ней на цыпочках, втянув голову в плечи и затаив дыхание. Но когда она вплотную подошла к дереву и взглянула вверх, птички уже не было на ветке. Русудан посмотрела по сторонам и увидела пичугу на сухом суку большого вяза.
Но птичка, лисья добыча, и на этот раз не подпустила ее близко к себе — сперва перепорхнула на деревце мушмулы по соседству, а потом, когда и здесь ее не оставили в покое, нашла прибежище на ветке дикой груши — панты, на соседнем склоне.
Русудан, однако, побежала за ней и туда и стала искать под пантой камень. Но спелые, опавшие с дерева груши заставили ее забыть о своем намерении.
Всласть наевшись панты, она стала собирать груши и складывать их в корзинку.
Птичка слетела с дерева и стала клевать лежащую на земле грушу. Девочка рассердилась, она решила, что это насмешка, и, вскочив, погналась за улетевшей птичкой.
Конечно, Русудан и на этот раз не смогла ее поймать, но зато, совсем запыхавшись, наткнулась на куст ежевики, осыпанный крупными спелыми ягодами. Она захлопала в ладоши от радости, высыпала из корзинки дикие груши и стала наполнять ее ежевикой.
Вдруг небо вверху словно раскололось с оглушительным грохотом, и трескучие раскаты грома прокатились один за другим у нее над головой.
Русудан перепугалась. Тут только заметила она, что небо затянулось темными тучами, что сумрак окутал горные склоны, а лес притих и как бы затаился. Надвигалось что-то жуткое, леденившее ей душу.
Тут Русудан спохватилась, сообразив, что отстала от товарищей, и побежала назад. Но нигде поблизости не было ни души. Вокруг — только кусты ежевики, темные лесные чащи и обкошенные луга на склонах.
Русудан металась из стороны в сторону, искала потерянных товарищей, но никого не нашла, и, главное, место показалось ей совершенно незнакомым.
Она совсем пала духом.
— Дареджан! — закричала она и прислушалась.
Никто не отозвался.
— Мишико!
Опять никакого ответа.
— Маквала!
По-прежнему молчание.
Тут уж Русудан припустила со всех ног. Но вокруг был лес, и, куда бы ни кинулась девочка, вбежав в чащу, она словно проваливалась в слепой, непроглядный мрак и в ужасе бросалась обратно.
Она еще раз крикнула: «Дареджан!» — и прислушалась, но в ответ ей раздался такой страшный грохот, что девочка, съежившись от страха, как подкошенная опустилась на землю.
Не знала Русудан, что ее товарищи еще до того, как надвинулось ненастье, собрав совет, постановили спешно возвратиться домой и, лишь миновав на обратном пути Шуамту, хватились любимой дочки агронома.
Никто не осмелился вернуться за ней — таким угрожающе-мрачным казался ощетиненный черный лес на склонах гор.
Подростки снова посовещались, поспорили и постановили как можно скорее добраться до дому и сообщить о случившемся, чтобы взрослые отправились на поиски Русудан, прежде чем разразится гроза, а то позже, если Турдо вздуется от дождя, сам черт через нее не переберется…
Русудан кое-как поднялась с земли и снова стала плутать по зарослям и кустарникам, ища тропинки.
Но тропинки нигде не было видно.
Ночь, словно наседка, подобрала под растопыренные черные крылья горы и лес.
Русудан ударилась в рев:
— Папа, папа, папочка!
Но отец был уверен, что его дочка дома, в тепле и в безопасности, и не торопился вернуться в город с полей.
Вдруг девочка подумала, что громким плачем может привлечь волков и уж тогда непременно попадет им на зубы. Она сразу присмирела и продолжала плакать и ныть тихим, жалобным голоском:
— Папа, где ты, папочка? Почему ты не придешь, не выручишь свою Русудан из беды? Папа, папочка!
Она поплутала еще в кустах и решила, что все же безопаснее выбраться на открытое место.
На луговине тоже ничего не было видно.
Сверкнула молния, небо опять как бы раскололось и загрохотало, девочке показалось, что оно сейчас обрушится ей на голову.
Полумертвая от страха Русудан заметила при свете молния посреди луга одинокое дерево. Она побежала туда и спряталась под его широкой кроной, так как понемногу начал накрапывать дождь.
Дрожа от страха и холода, стояла Русудан под деревом. Вдруг она почувствовала тяжесть в правой руке, вспомнила про корзинку и удивилась, как это она не выронила ее, плутая среди кустов.