Кабахи
Шрифт:
— Я по поводу озеленения главной улицы хотел вам доложить. Вы сейчас по ней проходили и, наверно, заметили… Все там хорошо, очень хорошо устраивают, только не учитывают безопасности…
— Что-то вы не очень ясно говорите.
— Я еще не сказал, что имею в виду.
— Так говорите, и покороче, пожалуйста.
— Постараюсь, насколько возможно. Зеленая полоса посередине улицы, разделяющая ее на две половины, достаточно широка…
— Ну, и что в этом плохого?
— Я и не говорю, что это плохо. Но полоса насаждений прерывается в нескольких местах, там, где предусмотрены переходы и развороты для машин.
— Вам это не нравится?
— Нет. И даже очень.
— Почему? Надо было сделать полосу сплошной? Без переходов и разворотов?
— Я этого не говорил. Как же — без переходов? Нужны и переходы, и развороты, и повороты.
— Так в чем же дело?
— Дело в том, уважаемый Луарсаб Соломонич, что в концах зеленой полосы, по обеим сторонам переходов и разворотов, посадили и сажают быстрорастущие или уже большие деревья.
— Интересно… Что же в этом плохого? Разве улица будет не лучше, не красивей с такой зеленой аллеей?
— Улица будет и красивой, и зеленой, уважаемый Луарсаб Соломонич, но эти переходы и развороты будут весьма опасными как для переходящих улицу граждан, так и для разворачивающихся машин.
— Ах, вот что… Постойте — вы не Тарзан?
— Нет, товарищ секретарь райкома, я младший лейтенант автоинспекции Гиви Мгалоблишвили.
— Но это вас прозвали Тарзаном?
— Тарзан я для шоферов, товарищ секретарь. А с вами имеет честь разговаривать автоинспектор Мгалоблишвили.
«Гиена чует… Инстинкт подсказывает ей, что лев обессилел. За десятки километров чувствует она запах тления… Но разве у меня когти притупились?» Тонкие губы Луарсаба тронула чуть заметная презрительная улыбка.
— Чего же вы хотите, товарищ автоинспектор?
— Вы должны приказать работникам озеленения, чтобы по краям разрывов не высаживали высокорастущих деревьев.
— Почему? — удивился на этот раз секретарь райкома.
— Потому что высокие, разросшиеся деревья на переходах и разворотах лишают обзора как шоферов, так и пешеходов. В этих местах могут случаться, в силу плохой видимости, аварии и несчастные случаи. Места, где заворачивают машины и где пересекают улицу пешеходы, должны хорошо просматриваться издалека. Ничто не должно закрывать там обзора. Почему при работах по благоустройству никогда не согласовывают проектов с автоинспекцией? Неужели мы не заслуживаем того, чтобы…
Внезапно за спиной автоинспектора с шумом распахнулась дверь.
Луарсаб побледнел как полотно. Все тело его одеревенело. Он попытался встать, но не мог даже приподняться со стула.
Автоинспектор вздрогнул и в смущении оглянулся.
Он увидел в дверях кабинета запыхавшуюся молоденькую женщину с заплаканным, бледным лицом и растрепанными, мокрыми от дождя волосами. Вся поникшая, она направилась нетвердым шагом к Луарсабу.
— О, папа! Все погибло!.. Папа!
У Луарсаба пересохло во рту. Он с трудом проглотил слюну и прижал дрожащими руками мокрое лицо дочери к своей груди.
— Что случилось, Лаура, девочка?
— О, папа! Джото ушел… Убежал из дома… Совсем… Джото ушел, папа!
И она горько зарыдала, уткнувшись лицом под мышку отцу.
3
Марта услышала стук и приподнялась на постели, Како она не ждала домой до завтрашнего вечера.
Стук повторился.
«Это не в дверь — в окошко стучат. Вот — три раза по раме… И по разу в оба стекла. Боже мой, неужели это?..»
Босая, в одной рубашке, Марта подбежала к окну и откинула занавеску.
За окном, у стены, стоял человек.
Марта вздрогнула. С минуту она не отрывала взгляда от этой смутной, прижавшейся к стене человеческой фигуры.
Как ей поступить? Как ей сейчас поступить?
Ей стало жаль стоявшего снаружи, прижавшегося к стене человека.
Раз Нико пришел к ней, значит, у него большая необходимость… Беда… Как ей быть?.. Како сегодня не вернется. Нет, Марта вовсе этого не боится, но…
Человек подошел вплотную к окну. Долго смотрел он на женщину — молча, без единого слова.
Марта увидела или, скорее, почувствовала в темноте: маленькие, запавшие глаза глядели на нее с невыразимой мольбой. Сердце ее стиснула жалость. Она поднесла к стеклу скрещенные руки — это был условный знак, означавший приглашение войти.
Затворив за собой дверь, Нико остановился на пороге; он искал глазами хозяйку. В сумраке виднелся лишь черный ее силуэт, молчаливый и неподвижный, точно опорный столб посередине комнаты. Прежде все бывало совсем иначе. Стоило Нико открыть дверь и переступить через порог, как Марта бросалась навстречу и, обдав его одуряющим запахом распаренного в постели женского тела, прижималась к нему, обжигала его через тонкую рубашку своей горячей грудью. Острее, чем когда-либо, почувствовал Нико, что он больше не первый человек в селе…
Он подошел к остывшей печке, протянул к ней озябшие ладони.
— Погасла… А на дворе холодно.
И Марта не увидела, а угадала чутьем, как щелки-глаза отыскали постель, только что покинутую хозяйкой.
Она подложила в печку дров, облила их керосином из бутылки и поднесла горящую спичку. Пламя мгновенно охватило сухое дерево, затрещал огонь, печка чуть ли не затряслась.
При тусклом свете пламени Марте стала видна небритая, с частой проседью, щетина на лице Нико. Он стоял и смотрел в сторону постели. Потом перевел взгляд на хозяйку.
Марта туго стянула на груди шаль, наброшенную на плечи, прикрыла белизну пышной плоти, видневшейся в вырезе рубашки. Потом пододвинула гостю стул, принесла для себя табурет и села против Нико у печки, с другой ее стороны.
И вновь пробудившаяся было комната наполнилась тишиной.
Печка раскалилась.
Кошке, лежавшей под нею, стало жарко. Она встала, задрала хвост, выгнула спину, потянулась и с тихим мурлыканьем потерлась о ногу Нико. Удивившись тому, что гость не ответил лаской на ее заигрывание, она вытянула шею и потерлась головой о другую его ногу.