Кабахи
Шрифт:
— Это мы всё понимаем. Ты нам лучше о председателях скажи.
— Скажу и о них. Не смогут эти четверо быть председателями. Это так, и сомнения в этом быть не может. Потому что из тех свойств, которые я вам тут перечислил, у каждого не хватает хоть одного.
— Ну, эти и того не умеют!
— Выберем, поставим — увидите, как быстро научатся!
— Тедо поставим председателем. Тедо все умеет.
— Слушайте! Меня слушайте! Не кричите все вместе, слушайте меня! Теперь я хочу сказать о кандидатах в председатели. Выступавший здесь Нико Балиашвили прямо и недвусмысленно говорил о достоинствах и заслугах Тедо Нартиашвили. Если все, что было сказано здесь об этом человеке, правда — а мы с вами хорошо знаем, что все это правда, — то выбирать в председатели Тедо Нартиашвили ни в коем случае нельзя.
— Не желаем! Не хотим!
— Чего не хотите?
— Нико не хотим!
— Он из зависти Тедо чернил!
— Не желаем Нико! Он себя ославил!
— Оклеветал честного человека!
— Перестаньте кричать!
— Давайте послушаем.
— Дайте ему говорить.
— Чалиспирцы! Я дядю Нико вам не навязываю. Но в одном мне поверьте: Тедо не должен стать председателем! Может, Тедо думает, что эти его ночные угощения, а вернее, конспиративные заседания, которые он созывал у себя на дому, так и остались тайной для всех? Или разговор о выгодности и доходности власти, который он вел с Маркозом на Алазани…
Шакрия взглянул исподтишка на побледневшего от страха Тедо.
— Вот что я скажу о Тедо: это такой человек, что будь он дождем, в самую страшную засуху полил бы только свой приусадебный участок. Подумайте хорошенько, прежде чем решать. Колхоз — не личная ваша собственность, чтобы из щедрости и из дружбы подносить его кому бы то ни было в подарок.
— Желаем Тедо! Пусть будет Тедо!
— Давайте голосуйте кандидатуру Тедо!
Секретарь райкома поднялся с места:
— Вы кончили?
Шавлего не оглянулся.
— Заканчивайте. Голосование все решит.
— Чалиспирцы! Я уезжаю в Тбилиси. И уже опоздал на поезд. Послушайте меня, потерпите и вы немного… Я хочу сказать вам о дяде Нико. Я не был тут, не слышал его отчетного доклада, но я этого человека знаю. Возможно, он во многом виновен. Призовите его к ответу. Выясните, скажем, эту историю с коровой. Если он взял за нее деньги — заставьте вернуть. Изберите хорошее правление. Изберите ревизионную комиссию, на которую можно было бы положиться, с надежным председателем во главе. Контролируйте работу председателя колхоза повседневно. Парторгом изберите настоящего коммуниста. Насколько мне известно, партийная работа у вас здесь почти развалилась. Все пущено на самотек. И всем единолично управляет председатель колхоза. Инициатива бригадиров, да и вообще всех остальных колхозников подавлена. Восстановите все это — . и Нико будет хорошим председателем.
— Не хоти-им!
— Не жела-аем! Сожрали нас эти Балиашвили!
— Тедо в тысячу раз лучше!
— Желаем Тедо!
— Голосуйте! Ставьте на голосование Тедо!
— Послушайте меня, люди!
— Не хоти-им!
— Тедо на голосование!
— Дайте сказать!..
— Не выйдет! Будем выбирать Тедо!
Шавлего нахмурился, поднял стул с ящиками и унес его куда-то на край помоста. Потом вернулся на прежнее место.
«Что-то мои парни молчат. Не поняли меня. А без них ничего не получится. Пропадет дело!»
Он вышел на середину эстрады, широко расставил ноги и грянул громовым голосом:
— Замолчите вы или нет, черт вас всех побери!
— Не хоти-им!
— Не жела-аем!
— Не замолчи-им!
— Давайте нам Тедо!
— Ты нам глаза не отводи! Хотим Тедо!
— Кричите и вы все, люди! Нам Тедо нужен!
Шавлего скрестил руки на груди и опустил голову.
Среди всего этого шума и гомона он все же расслышал слова секретаря райкома, который «по-дружески» советовал ему не задерживаться больше и покинуть трибуну, чтобы не опоздать на поезд.
Это уже было слишком.
Шавлего внезапно принял решение.
Он резко повернулся спиной к «партеру» и через голову секретаря райкома и председательствующего зычным голосом бросил в гущу многочисленного президиума:
— Шакрия! Я буду председателем чалиспирского колхоза. Выдвигайте мою кандидатуру!
Внезапно воцарилось гробовое молчание. От неожиданности и изумления все словно проглотили языки.
В президиуме творилось нечто невообразимое: какое-то бешенство, какое-то безумие овладело задними рядами. Раздался как бы гром прорванной плотины; в мгновение ока все повскакали с мест, с грохотом полетели раскиданные в разные стороны, стулья — словно горный обвал обрушился с помоста в «партер» и рассеялся там.
Глава девятая
1
Ночь была еще в полной силе, но петухи уже вели на нее отчаянное наступление. Бледные лунные лучи пронизывали частое кружево бамбуковой рощи. Верхушки стройных кипарисов вонзались, как иглы, в густо-синее небо. Буйно разросшийся на самшитовых кустах плющ застилал темным ковром маленький искусственный холм посередине миниатюрного сквера. Богатырская липа добродушно-покровительственно раскинула свой широкий шатер над рядами застекленных портретов передовиков. В дальнем конце двора белели озаренные холодным светом луны пощаженные временем стены памятника четвертого или пятого века, церкви святого Стефана.
Шавлего подкинул в печку дров, снял пальто и повесил на вешалку. Потом прошелся несколько раз взад-вперед по кабинету и сел за письменный стол. Свет сильной электрической лампочки, отраженный стеклом, покрывавшим стол, ударил ему в глаза, заставил зажмуриться. Шавлего раскинул свои длинные руки, ухватился за края стола и некоторое время сидел в этой напряженной позе. Потом откинулся на спинку кресла и расхохотался так, что зазвенели стекла в окнах.
«Ну вот — ты теперь председатель…»
Шавлего — председатель чалиспирского колхоза!
На лестнице снаружи послышались шаги. Они стихли перед дверью кабинета.
— Войдите — открыто.
В кабинет вошел Шакрия. Закрыв дверь, он прислонился к ней спиной и вдруг осклабился во весь рот.
— Давно меня ждешь?
— Не очень. Иди сюда, садись.
По припухшим, покрасневшим векам парня Шавлего догадался, что тот тоже не спал всю ночь.
— А теперь выкладывай подробно: почему ты вчера довел дело до того, что мне приходится принимать тебя в этом кабинете?