Чтение онлайн

— Скажи ему, что я на него сердита — почему уехал, не простившись? И привет передай.

— Ладно. Желаю здравствовать!

Но не успел всадник доехать до ворот, как Русудан окликнула его — он с трудом сдержал разбежавшегося коня.

Русудан подошла поближе и шепнула парню, склонившемуся к ней из седла:

— Скажи Максиму, чтобы прислал с тобой щенка — побольше да позлей. Вчера ночью этот полоумный Закро задушил нашего Ботверу.

Золотистыми волнами переливалась нива, с трех сторон обступал ее подлесок, а дальше тянулись леса. С шепотом и шорохом покачивались, сталкиваясь между собой, отягченные колосья, и немолчный шепот разносился над полем, от лесной опушки до самого яра над селом.

Старик долго смотрел на спелые хлеба, потом выбрал самый тенистый вяз из тех, что стояли на краю поля близ скалистого ската, и положил серп на траву, зеленевшую у его подножия.

Сняв рубаху, он повесил ее вместе с сумкой на ветке дерева и повязал голову платком, чтобы пот во время работы не стекал на глаза. Оглянувшись, он повернул к свету суровое лицо с крупными, правильными чертами и сказал пареньку, подошедшему следом за ним с вьючной лошадью:

— Отведи-ка свою животину к другому вязу, подальше отсюда, а то она испакостит прохладное местечко.

Паренек достал из переметной сумы навьюченные на лошадь большие кувшины и спросил:

— Сейчас за водой пойти или когда кувшины опорожнятся?

— Сейчас не надо, сынок, вода все равно нагреется. — Он вскинул кустистые брови и изумился: — А чего сноповязы дожидаются? Ступайте рвать колосья на свясла, пока они не пересохли!

С минуту он наблюдал, как, кряхтя, по-стариковски, прилаживал на левую руку налокотник сосед Саба, как он вдевал в наперстники свои дрожащие, костлявые, узловатые пальцы, и с сожалением покачал головой:

— Эх, нет на свете справедливости!.. Тебе бы, старичина, не в поле надрываться, а полеживать в саду под тутой, на ковре да на мутаках…

— Эй, малец! Зря ты не захватил побольше посуды — сделал бы сейчас лишний конец, принес бы еще воды. А то ведь этой нам даже для точки серпов не хватит! — гудел, сидя на толстом обнаженном корне вяза, безбородый Гогия.

— Да вы что, еще только серпы точить собираетесь? — изумился старик. — Тьфу, позор! А еще молодежь!

Сноповязы покинули тень и пошли рвать колосья на свясла.

— Пусти лошадь на длинной привязи, да только так, чтобы она до нивы не дотянулась. Ну как, Годердзи, начнем?

Старик ничего не ответил Сабе и прямо вошел в волнующиеся с тихим шелестом хлеба, достававшие ему до пояса.

Ласково трогал старик тугие колосья, осторожно гладил высокие стебли. Он сорвал колос, растер его на ладони и с улыбкой любовался спелыми, наливными зернами. А налюбовавшись вдоволь, не захотел их рассыпать, пожалел и отправил себе в рот, стал с хрустом жевать крепкими зубами. Потом окинул взглядом из конца в конец широкое поле.

Когда-то эти угодья принадлежали Димитрию Вахвахишвили и считались урожайными на диво. Каждый год, перед жатвой, князь приказывал зарезать быка и снять крышку с сорокаведерного квеври.

С усами, лоснящимися от говяжьего жира, разгоряченные добрым соком лозы, чуя в себе такую силу, что хоть камни крошить, крестьяне набрасывались на спелую ниву и управлялись с жатвой в один день вместо положенных трех.

Головному жнецу вешали на спину бычью голову. Если сожнет полосу из конца в конец так, что никто его не нагонит, — бычья голова доставалась ему, и сверх того он получал в «пеш-кеш» целое чапи вина.

Не раз случалось старому Годердзи подвесить себе за спину круторогую голову, опорожнить целую бадейку красного и, уйдя целиком в работу, махать серпом весь душный, в зыбком, знойном мареве, июньский день до вечера. Да и какой сумасшедший решился бы состязаться с ним в такую пору? Словно кабан, продирающийся через камышовые заросли, крушил и валил он высившиеся стеной хлеба, прокладывая широкую полосу от межи до межи, от опушки до опушки, и солнечные лучи, ломаясь на блещущей стали, рассыпались искрами во все стороны.

Эх, черт побери! Не жалко ему было себя — нет, не жалко… слава была ему дороже всего. Большой соблазн слава!

— Ну что, Годердзи, может, начнем?

Старик очнулся от своих мыслей, скосив глаза, глянул на Сабу, потом раздвинул колосья и попробовал ногой иссушенную зноем землю.

— Да, пора. Начнем!

Он встал лицом к дальнему краю поля, нагнулся, ухватил огромной ручищей чуть ли не целый сноп колосьев и полоснул по ним серпом.

Саба и еще человек пять жнецов последовали его примеру. К ним постепенно присоединились и все остальные.

Долго слышались только шелест срезаемых колосьев, стук наперстников, слабый шорох скользящих шагов и негромкий посвист серпов. Но вот солнце поднялось высоко в небе, земля нагрелась — распалились и жнецы, поддали жару.

— Э-ге-ге-гей! Та-та-та-та, иду, догоняю, Годердзи! Ух, молодца узнают по деснице! Ну держись! — гаркнул Абрия Гигилашвили и рванулся вперед сквозь ниву.

Головной оглянулся, и глаза его просияли.

Любил Годердзи взглянуть на доброго работника, и в эту минуту самое искреннее удовольствие было написано на его лице.

— Хо-хо-хо, как он тебя! Вот так поддел! Хо-хо-хо! Не уступай, не давай ему спуску! — закричали Абрии с разных сторон.

Тот переменил ногу и ответил Годердзи тоже стихами: