Чтение онлайн

К полудню он добрался до дома с колоннами (как раз в то самое время, когда Франческо Бриганте и донна Лукреция в пещере на мысе Манакоре, неподалеку от трабукко, заговорили о своей любви). После сиесты он спустился в большую нижнюю залу и уселся в неаполитанское кресло XVIII века с затейливыми золочеными деревянными подлокотниками, вырезанными в форме китайских уродцев; на плечо и на бедро ему поставили горячие припарки, а сам он накинул на себя темно-синий шелковый халат (из кармашка кокетливо выглядывал уголок шелкового белоснежного платка), вокруг него стояли кружком все три женщины: старуха Джулия, Мария, жена Тонио, и Эльвира, сестра Марии, наложница дона Чезаре. Тут в открытую дверь постучались — вошел агроном.

Мария живо бросилась к нему, желая помешать ему вступить в беседу с хозяином дома.

— Я пришел узнать, остался ли наш договор насчет Мариетты в силе, начал агроном.

— Конечно, остался, — ответила Мария.

Старуха Джулия приблизилась к ним.

— Это вы что, насчет моей дочки, а? — спросила она.

Он стоял перед этими двумя женщинами, с нежным румянцем на щеках настоящий северянин, — и во всех его повадках чувствовалась какая-то наигранная развязность, на лице застыло странно-противоречивое выражение растерянности и самоуверенности, весьма характерное для агрономов, которые, понятно, гораздо лучше разбираются в сложной науке земледелия, нежели крестьяне, но при всем при том агроном знает, что крестьяне зорко следят за ним, радуются любой его промашке, любому ложному шагу — словом, готовы придраться к первому же пустяку, чтобы поставить под вопрос всю их агротехническую премудрость. Поэтому агрономы чувствуют себя скованными по рукам и ногам даже тогда, когда речь идет не о земледелии.

— Я пришел узнать, остается ли наш договор в силе, — повторил он свой вопрос.

— Мы согласны, — ответила старуха Джулия, — только на тех же условиях.

— Тогда она может начать работу сегодня же вечером. Давайте я отвезу ее вещи на машине.

— Сегодня она… — протянула Джулия.

— Она к тетке поехала, — подхватила Мария. — В Фоджу…

— Ее тетка, та, что в Фодже, заболела, — добавила Джулия.

— Ну ладно, это неважно, — сказал агроном. — Начнет с завтрашнего дня. Я заеду за ней к вечеру.

— Она завтра к вечеру вряд ли еще вернется… — заметила Джулия.

— Потому что у нас тетка больна, — подхватила Мария.

Тут к ним подошла и Эльвира.

— По-моему, будет лучше, если Мариетта начнет у вас работать со следующего понедельника, — проговорила она.

Раздался голос дона Чезаре, легко покрывший все остальные голоса.

— Иди сюда ко мне и сядь! — крикнул он.

Женщины замолчали. Агроном вопросительно поглядел на Марию.

— Он с вами поговорить хочет, — пояснила та.

— Я же тебе сказал, иди сюда, сядь ко мне, — повторил дон Чезаре.

— Дон Чезаре хочет с вами поговорить, — живо вмешалась Эльвира.

Агроном не спеша подошел к креслу. Он терпеть не мог этой манеры богатых землевладельцев Юга обращаться на «ты» к молодым чиновникам, как будто они были его личными слугами.

Дон Чезаре показал на скамейку, стоявшую напротив кресла.

— Садись сюда, — сказал он.

Ломбардец сел. Женщины тоже подошли поближе.

— А вы, женщины, — скомандовал дон Чезаре, — оставьте нас одних.

Мария и Джулия бросились в дальний угол зала, к камину.

— И ты тоже, — обратился дон Чезаре к Эльвире.

Эльвира присоединилась к матери и сестре.

— Сколько тебе лет? — спросил дон Чезаре.

— Двадцать восемь, — ответил ломбардец.

— Неужели ты не понимаешь, что они все это нарочно подстроили, чтобы заставить тебя жениться на Мариетте?

— Мне уже об этом говорили.

— Ты нашего Юга не знаешь, — продолжал дон Чезаре. — Пропадешь как миленький.

— Ну, это мы еще посмотрим.

— Почему бы тебе не жениться?

— Я же не сказал, что я против.

— Деньги у тебя есть?

— Только жалованье.

— Ведь не государство же раскошелилось и построило тебе дворец для твоих коз.

— Я получил небольшое наследство. И все его ухлопал на хозяйственные постройки.

— Ты веришь в это дело?

— Я люблю свою работу.

— Ты мог бы жениться на дочке какого-нибудь землевладельца.

— Я об этом не думал.

— Сыновья наших землевладельцев ни на что иное не способны, как идти в адвокаты да в депутаты. Вот он, наш Юг. А агроном может оказать немалую услугу землевладельцу. Думаю, что дон Оттавио согласился бы отдать за тебя свою дочку. Хочешь, посватаю?

— Я за приданым не гонюсь, — ответил агроном.

Дон Чезаре приглядывался к своему собеседнику: выпуклый лоб, румянец, как и у всех там у них на Севере, упрямый и ребячливый вид юнца, окончившего высшее учебное заведение.

— Здесь у нас еще в V веке до рождества Христова уже были агрономы, начал дон Чезаре. — На козьих холмах по ту сторону озера уже тогда имелись ирригационные сооружения…

— Не понимаю, при чем тут это, — ответил агроном.

А дон Чезаре думал: «Просто крестьянин, решивший, что его крестьянских знаний достаточно для того, чтобы получить у нас права гражданства. Для того чтобы быть „принятым“ у нас, у самых старых горожан во всем мире, надо уметь жить». Но тут же мелькнула другая мысль: «Наше умение жить уже давным-давно безнадежно погрязло в трясине и в песках дюн, потонуло одновременно с благородным городом Урия, и остались от него одни только суеверия». Ему расхотелось унижать юнца.

— Что ж, ты прав, — сказал он.

— Вы не хотите, чтобы Мариетта пошла ко мне в услужение? — напористо спросил агроном.

— Она вольна поступать, как сама захочет.

— Если кто и может быть против, так это только ее мать. А не вы, надеюсь?

— Что ты об этом знаешь?.. — проговорил дон Чезаре.

— Если не ошибаюсь, право первой ночи отменено!

«Вот-то действительно дурак ломбардский», — подумал дон Чезаре.

— Значит, ты хочешь на ней жениться? — спросил он вслух.

— Это касается только нас двоих, ее и меня, ну, на худой конец, еще и ее матери.

— Понятно, — протянул дон Чезаре. — Предпочитаешь иметь ее, не связывая себя узами брака. Но если тебя заставят вести ее к алтарю, придется тебе все-таки подчиниться.

— Это уж мое дело, — отрезал агроном.

Он поднялся.

— Думаю, наш разговор окончен.

— Садись, — приказал дон Чезаре.

— Мне лично больше с вами разговаривать не о чем, — уперся ломбардец.

Но все-таки сел.